Реклама на сайте|Обратная связь Понедельник, 18 декабря, 23:33
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Декабрь 2017 (177)
Ноябрь 2017 (310)
Октябрь 2017 (351)
Сентябрь 2017 (356)
Август 2017 (372)
Июль 2017 (252)
Студия визуальных решений «Ника»
| Авторские разделы » М.Ф. Толстоевский

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 8

Сцена двенадцатая.

НИКОДИЛОВ.

Узнав телефон общества по распространению знаний, Вяземский-Осколков договорился о встрече с лектором в стенах уважаемого общества. Они встретились и были приятно удивлены, созерцая друг друга.

Яков Филиппович сначала не понял о чём идет речь, а потом, сообразив, что это райком партии занялся проверкой по срыву его популярной новогодней лекции в «чапаевке», начал откровенно давать нужные показания.

―Товарищ Никодилов, прямо ответьте, как советский человек, мне простому члену партии, почему и главное, кто сорвал важную лекцию? Говорят, что вы были изрядно выпимши,―резко взял быка за рога и инициативу на себя Ипполит.

―Клевета! Я всегда выступаю в приподнятом состоянии! С хорошим настроением! Но трезвым!―стал оправдываться Никодилов.

―Что это значит?―поддавливал инструктор.

―Ну, настраиваюсь на лекцию! Тренируюсь у зеркала, жестикулирую, разминаю голос, связки и прочее из лекторского гардероба!―популярно разъяснил лектор.

―А может вас, кто-то настроил? Ну, например товарищ Усиков? А?―с хитрецой явно намекнул Ипполит.

―Было дело. Он мне стал настойчиво показывать художественное оформление праздничного буфета. Но мы там ни-ни, ни капли!―фальшиво проговорил лектор.

Ипполит внимательно посмотрел в хитрые глаза допрашиваемого Никодилова. Последний, не выдержав тяжёлого и пронизывающего взляда, быстро сдался.

―Ну, пару рюмок армянского. Ну, кто-бы отказался! Не нормальный! А я в форме. Да, и на носу Новый год, а тут лекция, чёрт бы её побрал!

―Не понял?―строго возразил Ипполит.

―Ну, я не в этом смысле! Лекция-то―класс! Тема―пальчики оближешь! Жизнь на Марсе. Но момент, да и коньяк уж очень был хорош!―в оправдание своей слабости, постепенно сдавал позиции Никодилов.

―Итак, можно сделать вывод, что Усиков вас соблазнил на распитие спиртных напитков с целью срыва лекции.

―Да, да, да!―радостно в знак полного согласия закивал лектор.

―Это всё он! Усиков―искуситель. Ух, змей!

― Вы имеете в виду одного змея? Усикова?

―Ну, а кого же ещё? С другими я не пил,―откровенно признался Никодилов.

―Ну, а что говорил гражданин Усиков? Какие тосты?―мягко стал забрасывать вопросы-ловушки Ипполит.

―Тосты, да разве упомнишь. А вспомнил! За астрономию. А может и мы по-маленькой, за её же?―быстро сообразил лектор.

―Я мигом! У меня в шкапчике.

―Нет, нет, покорно благодарю! Я же на службе!―резко отказался инструктор.

―А я где? Не дома же!―обиделся Яков Филиппович.

―Ну, а что-нибудь про партию, про её линию, ну и так далее,―продолжал далее рыть Ипполит, ориентируя Никодилова на желательный ответ.

―Нет, про линию и так далее не помню. Может, что и говорил. А вам как лучше ответить?―заискивающе откровенно, спросил сообразительный лектор.

―Партии нужна только, правда!―торжественно отчеканил Вяземский-Осколков.

―А?―уныло и кисло пробурчал исследователь Марса и продолжил:

―Тогда, ничего этого не было.

―Ну, а что было далее, когда вы вышли на сцену?

―Ну, вышел я. Сначала я заблудился. Там ёлок понаставили, огромные такие! Лес, да и только! Я, аж стал кричать: «Люди! Ау!» Кричу, сильно так кричу, как заблудившиеся в лесу кричат. Выбрался я из тайги и прямо попал на сцену. А там, в зале, народу―тьму-таракань, мать их! Ну, и прочитал им лекцию, в смысле станцевал я лезгинку. Знаете ли, потянуло. А то, жизнь на Марсе? От скуки сдохнешь! Какая там жизнь! Эх!―закончил Никодилов и спохватился.

―Я это, под мухой танцевал! Да ещё этот чёрт, Усиков-змей меня подначивал. Ты, говорит, лучше станцуй. Ну, в общем, и под гипнозом я ещё был. Станцевал!

―Вот, это и славненько! Значит, лекцию-то сорвал Усиков, предварительно опоив вас коньяком. Да ещё советовал вам станцевать лезгинку.

―Вот именно, он! Я бы разве смог! Я человек сурьёзный, ответственный,―похвалил себя Никодилов.

―А как аплодировали! Взрыв! Овация! Крики «Браво, брависсимо, бис!» Разве с лекции такое сорвёшь?―мечтательно продолжил говорить невольный лектор-танцор.

―Такой был успех, что уходить со сцены не хотелось! Так Огурцов-зараза, оттащил. А потом ещё и высказал мне, про меня же, после такого успеха нелестные слова. Матершинник. А еще в культуре состоит! Позор!

―Ну, вот этого не надо, лишнее. Огурцов член партии и ответственный руководитель, преданный всем нашим идеалам,―возразил, испугавшийся инструктор райкома.

―Ну-ну, не буду! А если откровенно, то Огурцов и спас меня от позора. Так и запишите в своем расследовании. Я распишусь. А если что я не договорил, по недосмотру, так я того, готов потом―по пути, как говориться, в соответствии с линией партии, как положено, что надо наговорить, в смысле договорить,―забеспокоился Никодилов, заискивая перед проверящим.

―Вот это, совершенно правильная линия! Партийная!―похвалил лектора Ипполит.

Они тепло распрощались. Пожали друг другу руки. И не успел ещё скрыться за дверью инструктор, как Никодилов бросился к шкапчику, где стояла у него драгоценная настойка.

Выпив стакан крепкого зелья, не закусывая, а только занюхивая рукавом, он крякнул и произнёс, кивая головой на дверь:

―Ну, и чёрт с тобой! Не пьёт он! Видите ли, на службе! А кто не пьёт? Скажи! А сам ещё партейный. Все они пьют! Змеи! А этот, видно молодой, зелёный ещё! Интеллихгент! Ещё и хорохорится, проверяльщик липовый! Чистоплюй!

Сцена тринадцатая.

У СЕРАФИМА.

ПЕРВЫЙ ВИЗИТ ИППОЛИТА.

Удовлетворённый показаниями Никодилова о срыве лекции «Есть ли жизнь на Марсе?», Ипполит Георгиевич направил свои стопы в непосредственный очаг культурной жизни района―в «чапаевку».

―Здесь бы была нормальная жизнь, а мы всё про Марсы с Венерами думаем. Мечтатели!―подумал про себя Ипполит Георгиевич, заходя в кабинет директора.

Серафим Иванович был предупреждён о высоком визите из райкома и с волнением ожидал партийного посланца, как ждёт спасательный круг утопающий.

Огурцов прибрал наголо и так совершенно пустой стол. Только для солидности вынул из шкафа счёты и аккуратно водрузил их на край стола. Затем, выйдя в центр кабинета, окинул взглядом, созданную им бутафорию рабочей обстановки, и опять же не удовлетворившись увиденным, решил усилить декорацию стола солидной книгой. Серафим Иванович, вспомнив «аллегорию» и уволенного им библиотекаря, вынул из шкафа словарь иностранных слов и взгромоздил его в центр своего рабочего стола.

―Чем я хуже князя Потёмкина и его деревень! Пусть думают, что я…,―мысль неожиданно оборвалась, не зная, чем заполнить серое вещество пустой головы временного директора.

―Не лыком шью!―уже вслух подсказал продолжение своей сырой незаконченной мысли Серафим Иванович.

Он нервно перевернул листок календаря, который показывал ещё первое января 1957 года, хотя на дворе-то уже вовсю и давно метелил и вьюговластвовал заснеженный январь. А было уже 25 число первого месяца Нового года.

И, правда, дорогой читатель, давайте вспомним.

Итак, 31 декабря происходит чудная карнавальная ночь, немного подпорченная знаменитым публичным заявлением товарища временно исполняющего директора, с чего всё или почти всё и закрутилось.

Письменный вариант заявления отправляется в путешествие по почте в районные профсоюзы―школу коммунизма. Почта, ах наша почта, сработала на редкость добросовестно. И за какие-нибудь семь дней доставила-таки письмо до адресата, товарищу Бесхребетному.

До пятнадцатого января, заявление-бумажка, как и любая поступающая корреспонденция, отлежалась, набралась важности и была аккуратно положена в персональную папку ответственному секретарю. Дело Серафима, стараниями профсоюзов понемногу принимало политический вес и разбухалось, как тесто на выпечку. Новые сведения, слухи, домыслы и мысли дополняли забавный сюжет, закрученный в Новый год в доме культуры имени знаменитого комдива Чапаева.

Само заявление и что творилось вокруг него, становилось всё серьёзней и серьёзней, принимая всё в большей степени политический оттенок, переходящий поэтапно в тёмный коричнево-чёрный цвет. Заговор, не меньше!

Срыв доклада―это вам не шуточки. И на этом общем негативном фоне, как-то быстро всё забылось и перевернулось. Забылось, что всё происходило в новогоднюю ночь на карнавальном праздничном представлении, где и пытался преподнести свой отчётный доклад карнавальцам, не в меру ретивый, временно исполняющий обязанности директора товарищ Огурцов. Конечно, при другом политическом режиме люди бы только посмеялись и забыли, а здесь была совсем другая ситуация. Одним словом―срыв доклада!

И что удивительно, все в отдельности были нормальными людьми, правильно и адекватно, как говориться, по-человечески всё понимали. На кухнях здраво рассуждали, спорили и смеялись над глупостями системы и умом её вождей. Но, в других местах―на работе, на улице, в магазине и прочих, становились до неузнаваемости другими―каменными, твердолобыми, политически серьёзными, тупыми манекенами. Им самим было противно такое противоестественное существование и они, когда оставались наедине с собой или с очень близкими людьми, изливали друг другу свою душу. И говорили, и рассуждали просто и мудро. Но потом на людях, прикрываясь, как щитом, «великим» ленинско-сталинским учением, публично говорили об одном, думали о другом, а делали третье. Всё было подчинено великой будущей цели― построению коммунизма. На этом трудном пути граждане могучей страны думали, что чего-то не улавливают и не понимают в действиях могучей ленинской партии, как говорится, не доросли до высоких материй, но многие, несмотря на это искренне верили большевикам и в их научную теорию.

А жить-то хотелось хорошо, разумно, по-людски, и сейчас, а при всём старании, не получалось. Вот, люди и крутились, кто, как мог, лицемеря и раздваиваясь в своей жизни: вижу и думаю одно, а делаю другое.

Заявление Огурцова, пройдя районную контору школы коммунизма, двадцать второго попадает в райком партии к Вольноветрову, где известно шутить не любят, да и не дадут. И уже после неожиданного звонка со Старой площади заявление двадцать третьего лежит у Льва Моисеевича Пропагандова, который и стал действовать по-армейски быстро и главное всегда правильно. Толчок от товарища Романова сыграл немаловажную роль. Это уже было кое-что!

―Танки вперёд! Начало―это полдела, конец всему голова,―любил повторять к месту и не к месту с армейской прямотой первый райкомовец от партии.

Он всегда бездумно-геройски рвался в бой, артистично рвал на себе рубашку и волосы, крошил вмесиво последними словами врага, как это было с ним и в Гражданскую, и в Великую отечественную, бросая вперёд своё главное оружие―острое слово, политически выверенные и согласованные с руководством призывы, лозунги, плакаты и транспаранты, что одним словом называлось―коммунистической пропагандой. Мужественные слова и придуманные строчки превращались на белых листах бумаги в красную кавалерию, громившей белогвардейцев и фашистов. И бил он врага и пером, и острым словом. Кукрыниксы, одним словом! Но в бой он не ходил, упаси Боже, «Ура!» не кричал, не приведи Господь, хотя и был случайно контужен шальным снарядом.

Листик календаря, как сухой осенний лист лёг на своё законное место, а именно, на двадцать пятое число января в Татьянин день.

―Здравствуйте!―слащаво сузив глазки, приветствовал начальство из райкома Серафим Иванович, пододвигая большое кресло Ипполиту под его могучий зад. Последнему было очень приятно видеть такую лакейскую услужливость и холуйское обхождение, к которому он ещё только привыкал. Но ещё более приятным было осознание своей роли и значимости―человек с проверкой из райкома! Это уже что-то! И этот проверяющий―я, Ипполит Вяземский-Осколков, отпрыск старого дворянского рода, а теперь и один из этих, кто ухватил птицу счастья и управляет не птицей естественно, а самой историей.

―Как здоровьеце Льва Моисеевича, Кэма Афанасьевича?―по-холопски залепетал Огурцов, драматически сцепив у груди кисти рук, выражая на лице, собачью преданность к партийному проверяющему. По всему было видно, как Огурцов театрально изображал естественный, «честный» интерес к здоровью вышестоящего начальства и трепетно ожидал подробных ответов-диагнозов с оглашением результатов анализов и обследований на свои традиционно-типовые и обрядово-проходные вопросы.

―Всё хорошо! Работаем, Серафим Иванович,―ответил очень серьёзно, по-партийному честно, Ипполит Георгиевич.

―А что у вас здесь происходит под самым боком у райкома?―сразу перешёл в наступление инструктор райкома, вспомнив наставления Пропагандова, «всё делать быстро и по-военному точно―раз, два, три и вас нет! Так работает автомат!

―Дык, я всё прописал. Заговор―не меньше! И всё они молодёжь―местный комсомол. Ну и эти, как их, старые коммунисты―приспособленцы!

―Да я вкратце знаком с вашим делом?―повисла невольная пауза.

―Как моего дела? Что? На меня что-ли завели? Так я же от всего чистого сердца, партийной своей, так сказать, совестью сигнализировал. А дело на меня!―обиженно с испугом проговорил Серафим Иванович.

―Да нет, товарищ директор!―официально улыбнулся Ипполит.

―Я так назвал условно. Но дело-то заводим с вашей подачи, так сказать, на вот этих, как вы выразились молодых и старых, заблудших, пока без привязки к старым и боевым заслугам.

―Кто же главный, кто всё придумал, и главное―организовал?―спросил инструктор, пристально глядя в бегающие глазки Огурцова.

―Крылова, Кольцов, Усиков, Никифоров и два клоуна!―быстро выплеснул фамилии заговорщиков, как очередь из пулемёта Серафим Иванович.

―Помедленнее. Не так быстро. Я буду записывать.

Ипполит аккуратно открыл блокнот и стал записывать фамилии, которые, в растяжку под запись стал повторять Огурцов.

―Так у вас цельный ансамбль песни и пляски, хор, можно сказать,―хохотнул Вяземский-Осколков.

―Да, вот хорошо, что вы мне напомнили! Костя―звукооператор, дирижёр оркестра―опасный тип. И конечно, Ромашкина―заведующая библиотекой, тихий заговорщик. Кстати! Я её уже уволил! Сразу на второй день нового года, чтоб безобразия на корню прищучить и других приструнить.

―Это вы, конечно, поторопились. Без одобрения райкома действовать. Это чревато! Можете их спугнуть.

―Кого?―не понял Огурцов, думая о бессловесной и беззащитной Аделаиде Кузьминичне, определённо зная, что она-то нипричём.

―А вдруг тут всё серьёзней и не дай бог, чтобы хуже не было,―промолвил задумчиво Ипполит, ещё более, поднимая свой административный вес и политическую значимость.

Огурцов непроизвольно вытянулся в струнку и замер, как по команде: «Смирно. Слушай мою команду!»

―Вы думаете, буржуазная закулиса, заграница?―тихо и таинственно прошептал испуганный Огурцов.

―Может, всё может быть! Ведь в ящик вы попали, а это уже покушение на члена партии, да нерядового, а ответственного руководителя. Представьте, если в ящик попал бы член Политбюро. Чем чёрт не шутит! Что это, как не покушение. А вы думали? Вот, думать будем, глубже копать…,―и, тут он вспомнил легендарные слова Пропагандова: «копать траншею от забора и до обеда», произнесённые на Ленинском коммунистическом субботнике двадцать второго апреля 1956 года, когда первый вместе с группой партийных товарищей нёс бревно, подражая неподражаемому покойному, но вечно живому Владимиру Ильичу. Словесный мусор предназначался группе рабочих, командированных с местного машзавода, которые в добровольно-принудительном порядке оказывали помощь райкому в копке траншеи для прокладки кабеля связи. Райкомовцы землю не копали и руки не пачкали, а так для вида в основном носили брёвна: туда―на одном субботнике, оттуда―на другом субботнике, но уже, в следующем году.

Всё это впечатляло рабочих машзавода и они, видя, как вкалывают райкомовцы на переноске брёвен (брёвна были сухие, и лёгкие―сам Пропагандов проверял), активно работали кирками и лопатами.

―Что ещё можете показать или добавить?―после небольшого раздумия, спросил Ипполит, разыгрывающий из себя комиссара Мэгре.

―Был, как я проинформирован из компетентных источников подлог, замена, обман,―продолжил допрос «следователь» из райкома.

―Что вам известно?―осторожно, не зная, о чём идёт речь, спросил Серафим Иванович.

―Ну, я имею в виду оркестр липовых пенсионеров и его руководителя. Как там его?

―Дирижёр!―быстро сообразил Огурцов.

―Что это, кличка? Отставить! Как зовут?―строго произнёс проверяющий.

―Михаил, кажется?―неуверенно промолвил, закатывая глаза к потолку, Огурцов.

―Что значит, кажется? Что у него фамилии нет или вы не знаете?

―Видите-ли, я только с октября прошлого года заменяю Мышкина, ну, нашего директора. Так что, не успел, так сказать, изучить всех. В смысле кадров. Но я уточню у секретаря Антонины Антоновны,― и вызвал звонком свою верную секретаршу.

Не успел Ипполит открыть рот, чтобы отменить административный порыв Огурцова, как вбежала испуганая и запыхавшаяся Бурыгина.

―Дирижёр―фамилия―оркестр,―выплюнул сходу исполняющий директор.

―«Свежий ветер»,―не поняв, что конкретно хочет услышать Огурцов, быстро обозначила название оркестра Тося.

―Что? Двойная фамилия? Михаил Свежий Ветер или Свежеветров,―недовольно переспросил Огурцов.

―Да нет, Серафим Иванович. Оркестр называется «Свежий ветер», а фамиль-то у него не Свежеветров,―сказала Тося и тут же замолчала, мучительно, вспоминая настоящую фамилию дирижёра.

―А какая?―торопил её ретивый начальник.

―Ой! Со страху-то вылетела! Вертелась вот, а счас и нету. Забыла.

―Дак быстренько иди и посмотри!―скомандовал нетерпеливый Серафим Иванович.

―Не спешите, Антонина…,―вмешался Ипполит Георгиевич.

―Антоновна!―подсказал Огурцов.

―Да, извините, Антоновна. А что, как у вас впечатление о случившемся?―спросил Ипполит.

―Дык я, как Серафим Ивановичи. Безобразия всё энто! Пресечь бы надо. А то ведь подрыв энтого, как его, авторитета и всё такое. Сегодня глядишь простой исполняющий, а завтра―и кто и повыше, не приведи Господь! И что, мириться с энтим. Правильно я сказала, Серафим Иванович?

―Правильно, правильно! Ладно, иди. Фамилию посмотри,―смущаясь примитивности Тоси, стал выпроваживать её из кабинета Огурцов.

―Ой! Вспомнила, фамиль-то!

―Ну, говори, раз вспомнила,―устало, по-барски развалившись, проговорил инструктор.

―Кубанцев Михаил Федорович. Вот он кто,―разродилась Антонина.

―Ну, конечно! Кубанцев Мишка! Как я его забыл?! Тоже молодёжь―комсомол―заговор!

Тося выскочила из кабинета и, перекрестившись в приёмной, плюхнулась на стул.

―Так, выявляются помаленьку,―удовлетверённо проговорил Ипполит, аккуратно записывая фамилию в блокнот.

―Ну, а ваши решения? Что думаете делать? – спросил строго инструктор.

Огурцов ждал этого вопроса. Он, только и постоянно думал все эти дни, как расправиться или хотя-бы сильно насолить нашкодившей молодёжи.

―Есть мыслишки товарищ инструктор райкома. Голова-то варит. А то некоторые из этих,―тут он указательным пальцем показал на дверь,―думают, что я совсем не думаю. Да и серое вещество у меня на своём месте!

―Ну-ну, поконкретней! Поменьше о сером веществе!―заинтересовано проговорил Ипполит Георгиевич, заговорчески приблизив своё тело к Огурцову.

Последний перешел на шёпот и быстро заговорил:

―Фокусника и клоунов я уже того―пригнул. Проведут они показательное партсобрание. Нет лучше уж―партбюро с его руководящим звеном. А, то думаю, народ-то у нас культурный, весёлый. Не поймёт сурьёзности и ответственности политического момента. Могут сломать всю задумку. Как вы думаете?

Ипполит неопределённо что-то промычал.

―Вот и хорошо! Там они покаются, ну и по партийной линии взгреют себя и других отличившихся членов, причисляя и кандидатов. Я имею в виду Усикова, который опоил лектора и сорвал лекцию лезгинкой.

―Очень хорошо! На местном уровне всё поставите на свои места. И на этом дело и закончим!―подытожил рассуждения Вяземский, он же Осколков, он же инструктор райкома.

―Да нет, товарищ инструктор. Члены партбюро были невольными исполнителями, а вдохновителями и организаторами были комсомольцы―Крылова и Кольцов. Вот главные деятели, которых надо взгреть?

―На этом же сборище, извиняюсь партбюро, пропесочить их и делу конец!―предложил Ипполит.

―Это конечно да, но официально им по партийной линии ничего не возможно влепить, ни исключение, ни выговор с занесением или без. Вот, что я думаю,―задумался вслух Огурцов.

Повисла небольшая пауза. Чиновники задумались.

Ипполит думал, как бы дело побыстрей состряпать и доложить начальству. Он в душе уже радовался, что местные коммунисты признали вину и готовы разоружиться перед партией. И это была его, только его победа. Про заслуги Огурцова по фокуснику и клоунам, их разоблачению, он естественно промолчит, а доложит, что сломал упрямцев только он и выявил все тонкости дела он, и только он! Это главное! Карьеру надо делать и Ипполит старался вовсю.

Огурцов же, в паузе, думал о комсомольцах. О том, как они его провели и выставили на посмешище публике. В невыгодном свете выставили перед трудящимися, провезя его в ящике, куда он случайно попал в ту злополучную карнавальную ночь.

―А не подключить ли нам в помощь и районный комсомол?―нарушив паузу, радостно воскликнул райкомовец.

―Я думаю, что партячейка может внести в адрес районного комсомола в своём решении-постановлении предложение о рассмотрении работы комсомольской организации дома культуры. А мы дадим определённые инструкции и наставления, чтоб пожёстче и повоспитательней!

―Вот, это правильно!―поддержал Огурцов.

―Ну, ещё бы!―хмыкнул Ипполит.

―Партия никогда не ошибается,―ассоциируя себя с руководящей и направляющей, на то время―умом, честью и совестью нашей эпохи, закончил монолог молодой человек.

И тут он вспомнил, когда совсем ещё молодым, начинал своё восхождение. Вступив в партию и попав в её органы, он был сначала, так кристально чист и неопытен, что некоторые действия своих старших коллег и партийных начальников ему были не понятны. В райкоме партии он рьяно взялся за работу и действительно начал работать на совесть, потому что видел недостатки и верил, что партия, и особенно те, кто в этих органах стоит у руля, не просто люди, а сливки, цвет советского общества: мудрые, справедливые, работящие, думающие всенощно о народе и его благе.

Но постепенно, присматриваясь к обстановке сложившейся в райкоме, он всё больше удивлялся. И затем окончательно убедился, что здесь работают обычные, простые люди, со всеми теми недостатками, с которыми он и хотел бороться: лень, безответственность, неконкретность, бездействие, равнодушие, пустозвонство, чванство, рвачество и бог знает ещё с какими пороками, которые, со слов главного апостола―Хрущёва, процветали в обществе уже практически победившего коммунизма.

Он вещал: «Наше поколение будет жить при коммунизме!» И где он? Кто не помнит эту знаменитую крылатую фразу. Многие верили. Видели, что жить стало чуточку поспокойней и открытей. Чуточку, но всё же это уже что-то! Так это казалось тогда после многолетнего кошмара красного, а затем и сталинского террора.

Народ вздохнул с надеждой!

В райкоме работали ответственные товарищи с солидным партийным стажем, которые ранее занимали руководящие посты ленинского комсомола, послушных профсоюзов, различных отраслевых парткомов и партбюро. И главное―система формировала и культивировала, как инкубатор, такие бесценные качества самосохранения и воспроизводства партчиновничества, как сверхосторожность и сверхпреданность. «Не высовывайся, пока тебе не прикажут!»―вот неписанный закон партийной жизни.

Ответственные товарищи были безлики, никогда не выражали своего личного мнения, всегда были согласны с мнением своего прямого начальства, так как всегда, априори, оно было единственно правильным. Ну, а мнение местного первого секретаря, даже не всей КПСС, а райкома партии Бабушкинского района города Москвы, было незыбленным законом и руководством к любым действиям местных партчиновников.

Наблюдая за действием опытных и старых товарищей по райкому (практически все были по возрасту 55―60 лет), Ипполит, опираясь на свой еще небольшой опыт партийной работы, задался вопросом: «А сколько человек действительно что-то делает, ну, в смысле работает?»

На работу приходили и отбывали номер все. В этом плане всё было в порядке! А вот результат? Что на гора? И он к своему великому удивлению насчитал из ста человек занятых штатных единиц всего пять или шесть человек, которые действительно что-то делали, хотели и пытались делать, переделывать, предлагами, спорили, короче―работали. А остальные просто аккуратно приходили на службу и ничего не делали, хотя конечно, создавали видимость бурной и кипучей деятельности.

Основная работа в райкоме делилась на периоды: от пленума до пленума. Чиновники чутко прислушивались к сигналам сверху, мнению вышестоящих партийных товарищей, которые не командовали, а просто рекомендовали сделать то-то и то-то.

При плохом результате рекомендатели всегда оставались непричастными. Были только рекомендации, а мы―все люди, можем и ошибаться. Отличная была позиция. Всегда беспроигрышная!

Ну, а если всё удавалось, так вот она―грудь для орденов и медалей, вот оно―личное дело для грамот и благодарностей, вот он―кошелек или карман для материального вознаграждения и стимулирования. При благоприятном исходе неизменно находилось много отличившихся, которые стояли плотной когортой, как стена, у истоков успеха.

А при неудачах―плотного забора из этих деятелей не было. Находили слабое звено―стрелочника или неугодного партзайца, который и становился или назначался ответственным за все прегрешения. Но, крупных почти никогда не трогали. Это святое! Свои же! А если и было за что-то, то только передвигали из одного кресла в другое, стараясь по уровню влияния и особенно материального благосостояния не обижать. Спецобслуживание, буфеты, пайки, медицина и многое другое, что было недоступно простому народу всё оставалось у элиты и партноменклатуры.

Из обоймы выпадали только те, кто нарушил самое святое,―предал забвению догмы марксизма-ленинизма и особенно поднял голос и руку на систему и её кормчих. А на мелочи―преступление, взятки, сбор мзды, многоженство, пьянство, разврат, лень и многое другое закрывали глаза. Главное―он свой по крови, а в остальном и мы же такие не без греха. Так и жили.

Основная райкомовская деятельность начинала закипать за месяц до пленума. Готовился проект постановления―главный продукт всей этой партийной возни. Вот здесь Ипполит и увидел, и прочуствовал, что это был за фрукт-продукт, который зачинал, рожал и лелеял аппарат райкома. Были партийные патриархи―«волки», которые искуссно готовили, ювелирно отшлифовывали, так называемую «болванку» первоначального варианта проекта постановления. Это было накатано, обкатано и происходило сравнительно быстро. Два-три дня и всё было готово! А вот потом (Ипполит сначала вообще ничего не мог понять) происходило священнодействие. Проект постановления осмысливался ответственными товарищами-идеологами и руководством райкома. И в него впрыскивали ту неуловимую идеологическую белиберду, для простого человека неосознанную и непонятную, которая окончательно освящала документ, и насыщала его, то ли духом, то ли ядом. Потому, что выходило в окончательном варианте, а это всегда было очень длинно, не понятно, не конкретно, двусмысленно, не интересно (продолжите сами, милый читатель этот ряд, а то у меня уже рука устала), можно было смело утверждать, что плод рождался мёртвым, умерщвлённый ещё до его зачатия его родителями―идеологами от партии. Но работа над текстом активно продолжалась. Аппарат имитировал полную загрузку и озабоченность, его работниками сотрясался воздух и околачивались груши, переливу из пустого в порожнее не было конца, всё кипело и бурлило! Этого не отнять. Что было, то было!

А происходило это священнодействие так. Собирался на втором этаже (райком партии располагался обычно на втором этаже, райисполком―местный орган власти на первом этаже) многоумвират из начальников отделов―пять-шесть завсегдатаев-профессионалов. Если на дворе было лето, то открывалось окно и все курили одну папироску за другой, и в клубах едкого дыма патриархи глубокомысленно, как это им казалось, обсуждали текст священного писания.

Заворготделом предлагал: «давайте напишем так» и давал свою трактовку текста. Все кивали в знак согласия, и можно было, как казалось, вносить изменения и дело сворачивать. Но тут, кто-то из глубокомысленных восклицал: «А Иван Иванович не поймёт или поймёт, да не так»! Уж слишком явный намёк на что-то, что обязательно должен между строк поймать и понять всеми уважаемый Иван Иванович, он же, какой-никакой начальник и может обидеться. И все, так же дружно, как и ранее кивали головой и подтверждали правоту, что вдруг поймёт или поймёт не так. И, уже старая строчка по смыслу менялась, округлялась, исправлялась, из которой в конечном итоге никто, ни Иван Иванович, ни Иван Никифорович, ни сам Гоголь, наш Николай Васильевич, уже бы ничего при всём своём желании не смог выудить, даже в плане намёка на что-то или, не дай Бог, упрёка, лёгкого порицания или дуновения на это.

Далее предлагались другие, не менее осмысленные на вид по глубине и широте марксистско-ленинского мировозрения, исправления, добавления и уточнения. И вот уже всё! Все молчат! Облизали и отшлифовали всё, что можно! Но опять, вдруг чей-то зевающий голос вставляет: «а вот здесь, может обидеться уже Иван Никифорович, а его лучше не задевать». У него «мохнатая» лапа, где-то наверху или «длинные» руки в соответствующих органах.

Ипполит иногда стоял рядом и наблюдал за процессом священнодействия. Он не курил, но всегда внимательно слушал и впитывал в этом постоянном удушливо-табачном философском дыму мудрость старших товарищей по партии. И практически всегда не улавливал, как может кто-то не понять или обидеться на фразу, в которой, по его мнению, вообще ничего нет. Например, из текста: «руководствуясь историческими решениями Пленума ЦК КПСС, наши люди достойно встретили Новый год очередными свершениями в промышленности, строительстве, сельском хозяйстве, культуре, науке и в других отраслях народного хозяйства», важный Иван Никифорович руководитель из сферы жилищно-коммунального хозяйства, отнесёт себя к другим отраслям. Поэтому он и не поймёт, почему не вставили конкретно его отрасль жилищно-коммунального хозяйства в перечень основных перечисляемых, а только лишь отнесли лично его и его отрасль в другие прочие, тем самым, нанеся непоправимый ущерб авторитету Ивана Никифоровича, находящегося на высокой должности командующего всем жилкомхозом района или города.

И вот так вовсём, забалтывая суть, шлифуя мелочи, перелицовывая фразы, отполировывая слова, расставляя междометия, предлоги и знаки препинания, а особенно кавычки (о, кавычки―это было архиопасно; к ним подходили крайне осторожно и старались их обойти, боясь подвоха могучего и великого русского языка), переставляя по несколько раз слова, то в одно, то в другое место, в муках рождали важный документ, которым после единогласного принятия на Пленуме, никто и никогда в конкретной работе не пользовался. Ну, если только по большой нужде и в отхожем месте. Не будет преувеличением сказать, что читать всю эту партийную макулатуру было скучно, нудно и пресно не только простым людям, но и самому руководящему эшелону начальников, хотя вся система требовала от советского человека читать, выполнять, догонять!

Но душа и разум противились. А руки, ноги и простите, задница ответственного чиновника, делали своё дело: руки писали, ноги ходили по кабинетам, задница занимала должностное кресло. Это было удобно и безопасно, зарплата и многое другое исправно, каждый месяц оседала в кармане, грея душу и сердце. А умом они успокаивали и оправдывали свою кричащую совесть и жили по понятиям, по принципу: «мы маленькие люди, ты ничего не изменишь, да и зачем тебе это надо?»

И вот в папиросном дыму и бессмысленных дискуссиях до самого Пленума выкристаллизовывался текст постановления. Темы, надо сказать, были важные, но почему-то толку от их рассмотрения было мало. А люди ничего, кроме раздражения от публичной шумихи в средствах массовой информации не ощущали и не чувстовали изменений в лучшую сторону, а приходя в магазин, удивлялись полупустым полкам. Бывало и хлеба не хватало. Это было немного попозже, но суть была одна. Власть работала на себя и на сохранение своей системы. Человек в неё вписывался, как личность, с трудом!

Ипполит быстро всё понял и оценил, что творится. Он круто изменил свои наивные предрассудки об уме, чести и совести нашей эпохи и стал здраво смотреть на реально происходившие повседневные дела.

Это небольшое отвлечение от наших событий мы привели лишь только для того, чтобы обьяснить, как такое плёвое, незначительное дело, как срыв доклада в Новогоднюю ночь, повлёк за собой такие необычные события и явился чудесным сюжетом для написания «послесловия».

Вот такие невольные воспоминания всплыли в голове Ипполита и унесли его из кабинета.

Вдруг он очнулся от голоса Огурцова и вернулся в кабинет.

―Может чайку, изволите?

―Можно,―с ленцой в голосе протянул Ипполит Георгиевич, возвращаясь окончательно с мыслями о работе в кабинет угодливого временного директора.

―Я вот вспомнил. Сынок нашей новой завбиблиотекой Марины Дмитриевны Лукашиной работает в райкоме комсомола. Она моя номенклатура. Может его привлечь для этого дела?―предложил Огурцов.

―Интересно! Это даже необходимо! Я переговорю с Вольноветровым,―согласился Ипполит.

Попив горячего чайку, Вяземский-Осколков и Огурцов, весьма довольные собой, пожали друг другу руки и стали прощаться.

При расставании Огурцов, угодливо предложил:

―Мы вам контрмарочки будем заносить, так что, мерси к нам.

―Спасибо товарищ! Но не обещаю. Если время выберу, то я люблю всякие культурные штучки. То, да сё―это интересно!

Телега партийно-политического расследования, преследования и возмездия заскрипела, тронулась и покатилась по нашей ухабной жизни, оставляя глубокий след в судьбах людей.

Что ж, последуем и мы за телегой, запряжённой тройкой казённых кобыл и взятых с постоялого марксистско-ленинского двора с до боли знакомыми нам именами: материализм, политэкономия и научный коммунизм.

И прав был Гоголь: «Русь, куда ж, несёшься ты? Дай ответ! Не даёт ответа». И только, «что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются, и дают ей дорогу другие народы и государства».

Да сильна РОССИЯ, но запрягать её нужно с умом и, чтобы другие народы и государства не косились и не сторонились нас, а вместе и дружно шли с нами по нашей голубой планете «ЗЕМЛЯ», может быть не так быстро, как хотелось, но, как добрые друзья и соседи.

продолжение следует...

Ключевые теги: литература.

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (0)

Комментариев еще нет. Вы можете написать первый.

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код:

Обсуждаемые новости