Реклама на сайте|Обратная связь Воскресенье, 20 августа, 05:14
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Август 2017 (239)
Июль 2017 (252)
Июнь 2017 (327)
Май 2017 (242)
Апрель 2017 (261)
Март 2017 (280)
Студия визуальных решений «Ника»
| История края

С совестью в ладу

70-летию ФМБА России посвящается...

Светлана Григорьевна ВАГАНОВА рассказывает о своей работе не спеша.

Несмотря на то, что она на пенсии уже пятнадцать лет, в ее негромком голосе чувствуются волевые нотки руководителя и уверенность профессионала.

С совестью в ладу

СИБИРСКАЯ РОДОСЛОВНАЯ

- Родилась я в 1931 году в городе Минусинске. Папа туда приехал, участвовал в коллективизации. Потом вместе с родителями я оказалась в Омске. После Омска больше никуда мы и не ездили, потому что папа после коллективизации сказал, что больше участвовать в таких делах не намерен. Настолько его это всё потрясло. Он остался в Омске, работал извозчиком, а потом стал шофером.

Я росла в окружении ребят всяких. У нас там были и оголтелые, которые и тогда уже были известными бандитами и прочее…

- Дворовая шпана.

- Да. Но мы как-то росли вместе, дружили и в борьбу с ними не вступали. Когда училась в институте, мама мне говорила: «Смотри-ка! Как тебя окружают, защищают!». А ей соседки говорили: «Смотри, они твою девку обманут!». Но ничего, нормальные были у нас отношения с ребятами.

- Как у вас появилось желание пойти в медицину?

- Была у меня подруга Тамара. И друг Володя. Они из такой достаточно зажиточной семьи. И вдруг им поставили диагноз туберкулез. Я была тогда еще в первом-втором классе. Я понять не могла: такая вроде медицина у нас, да и у них всё с питанием нормально, могли себе позволить все, что угодно и вдруг их настигла эта болезнь. Дальше больше. В свое время эта Тамара родила ребенка, а сама умерла. Мне тогда казалось, что если я займусь этим вопросом, то смогу победить туберкулез как болезнь, чтобы никто от нее не умирал больше. Конечно, это замашки молодости. Потом уж я подумала: что это я за миссию на себя возложила, которая мне не под силу… Хотела помочь спасти этих ребят. Но все осталось на своих местах.

Так я поступила в институт в Омске. Конкурс был приличный…

- Это было уже после войны?

- Да. Это было в 1947 году. И училась в институте до 1953 года. В 1953 году я окончила институт и получила направление на работу в Усть-Каменогорск. Мы все тогда мечтали жить отдельно от родителей. Родители у нас жили бедно, и у меня было желание поехать, заработать, думаю: «Первое, что сделаю – куплю себе диван». Потому что мы спали с сестрой на одной кровати «валетом».

А через год в Усть-Каменогорск приехал парень, который впоследствии сделал мне предложение. Я вышла замуж и оказалась здесь.

- Он тоже был молодой специалист?

- Да, тоже из нашей же группы, только он сразу по распределению получил направление в Челябинск-40, а я в Усть-Каменогорск. Здесь, в Озерске была чета Мельниковых, они сюда по распределению приехали уже как муж и жена. Юрий и Нина. И здесь уже они пошли по своей производственной лестнице. Нина стала работатиь в парткоме и дальше.

А Виктор, мой муж, был врачом по коммунальной гигиене (в то время – врач общесанитарный, занимался общей санитарией), а потом главным врачом. Так вот мы и жили.

ПУТЬ ПО ВСПЫШКАМ

- Меня сначала направили в промышленный отдел, где я сначала работала с Адольфом Сергеевичем Виноградовым. Всё было ничего до 1957 года, как раз до того самого взрыва.

Тут я как раз ушла в декретный отпуск, а после него меня направили в баклабораторию. С тех пор я в ней и работала: с 1957 года и до пенсии.

Работа, конечно, была интересная. Даже говорить нечего. Мне всё казалось, что я еще чего-то не достигла, что я еще чего-то не знаю, что мне еще что-то надо узнать новое. Все время хотелось выяснить у кого-то, посмотреть, всё ли я-то правильно делаю. Наверное, мои знания как-то выделялись, потому что когда решались какие-то вопросы, то говорили: «Ну, товарищи, вот сейчас наша лаборатория является на Урале центром, мы должны помогать окружающим лаборантам или врачам, которые попадут в сложную ситуацию» (это либо эпидвспышка, либо еще немочь какая), - я всегда как первоклассник поднимала руку на вопрос: «Кто пойдет?». Несмотря на то, что у меня уже и муж был главным врачом, и дочь была, я всё поднимала руку. Мне казалось, что я должна поехать туда. Туда, куда нас «партия зовет».

- Видимо была потребность к самообразованию.

- Да-да. Я уж потом, спустя годы, думала: что же меня всё выпихивало-то? У меня же была семья, я должна была о ней заботиться, а я всё куда-то лезла… Говорят, что я была активная, вперед шагающая, но не хамка. Как говорили мне, когда я уже поехала в Армению. Там было военных много. Перед моим приездом там был врач, он им давал свободный доступ для получения спирта. Я приехала и мне через какое-то время сообщают: «Светлана Григорьевна, знаете, о вас говорят, что вы очень большая стерва». Я говорю: «Что вы говорите? А почему?». Отвечают: «А потому что вы не даете ребятам спирт». Ну, во-первых, я не знала об этом неписанном законе. А во-вторых, если тебе выписали 10 кг спирта, то, как я могу выдать 9 кг, а десятый себе прихватить? Поэтому меня так и прозвали…

Пока работала в Усть-Каменогорске, никуда не ездила, а уже здесь начались мои «кругосветные» путешествия. Когда предлагали мне ехать, я с удовольствием ехала.

Здесь лаборатория стала узловой, отсюда ждали помощи, Москва не приезжала, снаряжали товарищей и отправляли. Я была в числе первых. Всё проявляла себя, хотела узнать, что да как.

Поехали, например, в Усть-Катав на брюшную вспышку. Там поработали. Посмотрела, как живут люди, в каких условиях, как работает лаборатория, какая лаборатория.

Посмотрела и пришла к выводу, что наша лаборатория по сравнению с их лабораторией – хорошая, потому что она оснащена всем необходимым. Что же касается Усть-Катава, люди старались и стараются. Это уж, если кто не хочет работать – другое дело. А в то время такой был настрой у всех, рабочий. И когда надо было вынести заключение, я отмечала, что люди работали правильно, грамотно. Всё то, что они имели в своем обиходе, они претворяли в жизнь.

- Везде было такое трудовое единодушие?

- Нет, не везде. В Златоусте, например, у них были какие-то распри, внутренние, но я не вникала в эти распри, хотя эпидемиолог настраивал: «Проверьте еще раз, не может такого быть…» Но я исходила из того, что у них есть документы, и как они этими документами пользуются. Люди работали правильно. Если у них есть токсигенный штамм, значит, есть. Если у них есть время, значит, уже хорошо. Если есть лабораторные приборы, значит, они работают правильно. Если у них есть спирт, могли отжигать, это уже хорошо. Можно придраться, если чего-то нет: «Она неправильно работает, потому что нет того, того и того». Но в данном случае, люди работали правильно.

- В Усть-Катав вас послали на какое-то ЧП?

- Да. В качестве помощи. В Усть-Катаве в 1959 году была вспышка брюшного тифа. Я приехала с лаборанткой.

После Усть-Катава меня направили в Златоуст. Там была вспышка дифтерии. Я опять приехала с лаборантом. Кое-какое имущество прихватили. Разбирались. Доказать очень просто. У них остался от больного штамм, и у меня есть контрольный штамм, который контролирует все среды наши. Это и у нас, это и в московской лаборатории, в любой. У каждого лаборанта-бактериолога есть контрольный штамм. То ли брюшной тиф, то ли холера, то ли дифтерия. Они есть под руками.

- Это своего рода эталонный образец?

- Да. Вот есть эти культуры, их ставишь в ряд. Один ряд стоит твой, другой стоит контрольный, а третий ряд идет подопытный. Вот и проверяешь. Сеешь в одну – культуру, другую… Со всех косяков идут три ряда. Это я утрирую, но… И ставишь в термостат в определенные условия. А наутро смотришь, какие результаты. Они налицо. И чашка токсигенная там работает (контрольный штамм), и ряды биохимические работают, то есть это все соответствует действительности. Так как же я могу написать, что эта культура такая-то, если она иная? Я так не могла. Во мне еще был силен такой…

- Комсомольский задор?

- Да-да-да! Я не могла. И никому подлостей никогда не делала.

- То есть, что было, то и говорили.

- Да, что было. И поэтому меня уличить в чем-то было невозможно. Или сказать, что я кого-то подсиживаю… Такого не было. Мы оставались всегда в очень хороших отношениях со всеми проверяющими. Что они обо мне писали и говорили – я не могу сказать, но я была в ладу со своей совестью. Только и всего.

АРМЯНСКИЙ ОПЫТ

- После Златоуста (долго переписывались, кстати, с сотрудниками из Златоуста) стала заниматься в нашей лаборатории в основном. В лаборатории у нас, знаете, было восемь врачей. Всяких. Мы вели четыре отдела. Эти лаборанты возглавляли санитарную бактериологию, общую диагностическую лабораторию (это исследования испражнений, рвотных масс для выяснения причин заболеваний). То есть мы искали везде и всюду. У нас и дифтерия исследовалась, дизентерия и брюшной тиф, отравления разного рода. А санитария – это все медицинские учреждения обследовались, все хирургические отделения, пункт переливания крови. Всё то, что шло на помощь человеку, всё подвергалось обследованию бактериологическому. В нашей лаборатории мы всё это исследовали. Пока никаких втыков… Приезжали многие. И после меня уже, когда ушла на пенсию, всякие были люди и всякие проверяющие.

- Проверяющие из Москвы?

- Да, и из Москвы, и из «сопредельных государств», как я говорю: из Челябинска и других. Оценивали нас: как мы работаем – качественно или некачественно. Если когда и находили какие-то недостатки, то они были небольшими. Серьезных нарушений не было. А после этого мы попали в историю с землетрясением в Армении, которое произошло в декабре 1988 года.

- А в Армению как вы попали?

- Как обычно: из Москвы так же прислали запрос, кто может поехать на вспышку холеры в Армению. Я поехала и лаборантка Дорохина и Наталья Васильевна Смирнова. Я говорю: «Ну, поехали ребята. Покажем себя и посмотрим, что у них…»

Там работала выездная группа из Алма-Атинского научно-исследовательского института, а также приданы были – я и еще ряд врачей из близлежащих округов, районов. Нас была целая группа из двенадцати врачей, если не ошибаюсь. Вся группа работала только на исследовании внешней среды, водных источников, рвотных масс, отравлений. Мы работали в школе, на первом этаже. По архитектуре школа была похожа на озерские школы №23 или №24. Использовали банные тазики для того, чтобы все эти посевы куда-то складывать, а потом уже ставили в термостат.

Там был зал для приема пищи и варки. Так весь этот зал использовался для того, чтобы достать всё выросшее, все эти чашки, тазы, ведра. Выявлялись самые подозрительные результаты. Там же находился профессор у нас, и он рассматривал эти чашки напоследок. Сортировали, отсевали, откалывали на другие среды, и так вся эта круговерть шла по кругу. Если что-то профессору не нравилось, он возвращал чашки на досмотр: «Еще раз прошу, досмотрите, отколите, отсейте, размножьте и попробуйте сберечь этот материал».

- Для того, чтобы понять болен человек холерой или чем-то другим?

- Да-да-да. Вот брали чашку, кал, этот кал мешали в буфере соответствующем, затем начинали сеять, делать посевы так, чтобы на чашке вырастали единичные колонии. Это условия роста и правильного посева. Вот и начинаем работать с этой единой группой колоний. Если подозрительные (а подозрительные они уже по внешнему виду всегда, чем-то отличаются по разложению сахаров на этой чашке) – мы откалывали ее. Вот отколешь на соответствующие косяки, тоже с соответствующей средой и идешь дальше: ставишь в термостат, даешь термостатную выдержку, затем уже смотришь, как разлагаются сахара. В зависимости от разложения сахаров и отмечаешь, допустим, первый номер, это Сидоров, второй номер – инфекционный больной. Это отделение идет полностью. Посев из больницы, допустим, идет на правую руку, посев из терапевтического отделения идет на левую руку, чтобы ничего это не перекрещивалось, а шло соответствующими путями. И окончательно мы останавливались, чтобы идентифицировать все эти колонии – там был профессор и его заместитель. Мы сидели там, окончательно агглютинировали, смотрели под микроскопом. В основном, конечно, мы находили НАГ-вибрионы, холерных вибрионов мы там обнаружили один или два. И то, на окончательную идентификацию мы отправили в Алма-Атинский центральный округ.

- Из Армении?

- Да. Там какая-то группа работала. Почему она там работала, я не знаю, не могу сказать. А мы-то как раз были к ней привлечены как помощники. То есть для обычной такой работы. Потому что обычная работа – чашки посмотреть это не так-то просто: их были тысячи, чтобы отсортировать какие-то там подозрительные.

- Это от каждого больного приходило…

- Да. От каждого больного. И не по одной чашке засевалась. И не одно исследование было. Поэтому просмотр чашек был очень большой. Да еще в жару… Уже никаких денег не надо… Мы сидели в форме: надевали комбинезон, потом халат. Потом встаешь – вся спина мокрая. Работы было очень много, работа была в не очень хороших условиях, так сказать…

Готовили себе еду мы сами. У нас даже была там неприятная история, вспышка была кишечных инфекций. Сначала мы даже подумали, что заболели сами, внутри лаборатории. А потом выяснилось, что мастерица сделала блины и оставила их на ночь в коридоре. Да еще и сметаной смазала. В коридоре тоже было тепло. И получилось, что мы стафилококком отравились. А в общем-то каких-то больших не было сотрясений. В таком духе работали.

Возили нас на Каспий. Интересно было. Но немножечко жутковато, потому что я первый раз видела там такие камни, для меня по крайней мере, ужасные. Ступаешь на один камень, а можешь провалиться туда и тебя уже никто не достанет. Настолько они покрыты илом, слизью. Привезут нас, мы немножко побарахтаемся около берега. И опять идем работать, опять та же самая петрушка, то есть немножко охлаждались и снова…

- В порядке небольшого отдыха.

- Да. Отношение было неплохое к нам ко всем. Я была там среди людей довольно известных и достойных. Поблагодарили нас, пожали руки и сказали что всё, что мы могли, мы сделали. Вот и всё. Так что вот мои этапы большого пути.

Потом как-то в Челябинск приглашали. Сказали, что раз я работала на холере, то должна передать опыт всем работающим. А опыт такой, что надо просто смотреть больше, чаща и чаще откалывать на среды. То есть не потерять, если там есть единицы. Но когда они есть, то они есть в этой колонии их можно отличить от любой другой колонии. Если ты уже видел один-два-три раза. Вот так вот.

УСПЕВАЯ ВСЁ

- И до которого года вы работали?

- Я на пенсию ушла в семьдесят лет. В 2001 году. Уходить я не хотела, уже настолько привыкла работать, что не могла себе представить: как я буду без работы?

Дома делала всё сама. Я была и маляром, и плотником. И стирала, и готовила, и шила, и вышивала – всё дома. Сейчас вспоминаю, думаю: как же я могла! И дети говорят: «Слушай, мама, как ты могла всё успевать?». Я не знаю. При том, что мы тогда имели один выходной в неделю: в субботу у нас рабочий день был, это уж потом ее сделали выходным днем. И как-то: здесь я стирала, тут я белила, там я с ребятами возилась, тут что-то зашивать надо было, потом бежать куда-то надо было. Так вот вертелось, крутилось. Но всё было как будто в порядке вещей.

Единственное могу сказать – больших зарплат мы не получали. Ну, это вы, наверное, тоже знаете, не ко мне одной… Тут нечего таить. Наша работа никогда особой зарплатой не отличалась, лишнего никогда ничего не было. И потом, знаете, в ту же Армению я поехала, потому что хотелось заработать немножко денег. А до этого и мысли такой не было. Мне просто хотелось посмотреть, как же работают люди, и так ли работаю я. Вот, что мной руководило. А больше – ничего. И сейчас мне трудновато в этом отношении понимать людей, которые теперь живут. Им нужно всё и немедленно. Сразу.

Мне говорят: «Да – ты патриот…» Дело-то не в этом. А дело в том, что вот я теперь иду и плачу деньги за то, чтобы меня обследовали. Я чувствую, что мне наносят какой-то урон. Материальный. И порой читаешь, что там – бесплатное лечение, там – бесплатное обучение, а почему же у нас опять всё вернулось на круги своя? Какая-то несуразица. Конечно, мне то время нравилось больше, чем сейчас. Это я откровенно говорю. И когда говорят о том, что там много было плохого, я отвечаю, что и у меня дядька был в плену и его преследовали, всё было. Но он не озлобился, остался человеком. Почему же сейчас все меняется? Понимаете? Я никак не могу понять.

- Дело в том, что в те годы, как пел Владимир Высоцкий, все «жили вровень, скромно так»… И не было серьезных искушений. С 1990-х годов пошло сильнейшее разделение. Голод людей по нормальной одежде, по нормальной мебели, по нормальным инструментам, в конце концов, тоже сыграли свою роль. И сегодня больше поводов для зависти. Отсюда – озлобленность.

- Да, наверное. Почему стала и преступность расти. Что-то надо с этим делать…

- Мы просто не до конца осознали, что в августе 1991 года произошла капиталистическая революция.

- Я поняла потом уже…

- И то, что сейчас в молодежи воспитывается психология потребителя, это, конечно, печально. Реклама культивирует. Вы многим занимались, потому что в обществе так было принято. Это было естественно. Успевали, потому что не было телевизоров…

- Да мы в кино-то ходили нечасто.

- Как ни парадоксально, люди сегодня стали больше развлекаться и меньше жить. Потому что развлечение забирает время. Люди перестают успевать делать что-то и по работе, и по дому.

- Все правильно…

ТОВАРИЩИ ПО ПРОФЕССИИ

- С Ниной Емельяновной Мельниковой, говорят, вы хорошо были знакомы.

- Да. Начинали учиться с ней с первого курса вместе. И учились в Омске, и на сельхозработы ездили. Я с ней училась в одной группе.

- Это, как говорится, родня по юности…

- Да. А с Мельниковым познакомились еще раньше. Жили на одной улице. А потом уж они в институте познакомились. У них получилась пара. Сын у них в Свердловске, а дочь в Москве.

- Может быть, что-то расскажете еще о коллегах?

- У нас была Нина Сергеевна Васильева, она вообще была врач от Бога. Работала заведующей лабораторией. Когда-то организовался Средмаш. И в него входили видные, даже не могу сказать – люди, а, наверное, подразделения целые. Вот Нина Сергеевна с мужем попала в числе первых завербованных людей сюда, в Челябинск-40. После нее приехали и другие люди, стали организовывать эту баклабораторию. Она, конечно, была трудягой. Трудно было найти такую и в то время. Даже среди работящих людей она была необыкновенно работящей. Сейчас ее уже в нашем городе нет, она уехала обратно в Ленинград, с ней был муж, двое детей.

Нина Сергеевна Темнова, Галина Миновна Горновесова, у нее здесь был муж. Она была из Семипалатинска. Сначала она там жила и училась. Но, видимо, близость полигона сказалась, и она уже здесь погибла от онкологического заболевания. Вы знаете, приезжали люди, с которыми можно было пообщаться.

Многие ушли молодыми. Тот же Мельников, когда произошел взрыв в 1957 году, они были в самом пекле, в самой гуще этих событий.

И руководство проекта еще не полностью осознавало масштаб последствий. Всё это приходит со временем. Тот же Чернобыль взять. Многие вернулись и живут.

Дудоров был главным врачом – то же самое. Он тоже рано ушел. Я не знаю, очевидцем и участником чего он был.

Есть люди, которые этим за что-то наказаны были. А может быть, и не наказаны. Не знаю.

Вспоминаю вот Арона Самуиловича Белицкого частенько. Он был геодезист, я его знала больше по работе мужа. Я у него спрашивала: «Вот у вас Москва. В ней прорва научно-исследовательских институтов, академий и прочего. Куда выпускается всё это количество людей? Куда? Там есть и академики и научные сотрудники, которые творят… Куда всё это девается? Почему я вот из Челябинска должна ехать в какую-нибудь Тмутаракань? А должна, потому что взывают к моей совести и так далее. Куда вы из Москвы ученых направляете?». Он отвечает: «А куда же их девать? Они же здесь, в Москве, родились!». Я говорю: «Ну, понятно, что родились, но работать-то не обязательно здесь! Можно поработать и в других местах, чтобы получить больше знаний, навыков».

Да, меня по распределению направили в Усть-Каменогорск, я считаю, что хорошее, интересное дело. Там я познакомилась с коллегой. У него папа в Киеве занимал серьезный пост. И на мой вопрос, как он-то здесь оказался, получила ответ: «Светлана, а зачем мне быть в Киеве с папой вместе, когда здесь, в Усть-Каменогорске меня все ценят, меня знают, чем я буду находиться где-то на задворках в Киеве». И стремился принести как можно больше пользы людям. Правда, такого я встретила одного за свою трудовую биографию.

- Ему хотелось состояться самому, как человеку, как специалисту, как личности. Не находиться всю жизнь «при папе».

- В жизни всякое было. Много было людей интересных. Много. И средний персонал. Особенно были такие ребята, которые работали в промышленном отделе. Я с ними вообще дружила со всеми. Мне нравилась их активность: они – рыбаки, они и туристы, они были и просто интересные люди. Мы на Сугомак выезжали бессчетное количество раз, на Таганай. Где только не были, не имея никаких навыков больших туристических, ездили везде и всюду. Ездили с котлами. Были у нас чудесные выездки. И организовывали это люди. С ними было очень интересно. Необыкновенный организатор была Маргарита Капитоновна Яцевич. И были мы в Свердловске, ездили и по Свердловской области.

Все наши дети были с нами. Как говорит мой сын: «Вы всех учили петь!». Мы заказывали большие автобусы и ездили. Среди нас в поездках мужчин было мало. Почему-то. Особенно, когда ехали с детьми. А дети всякие были. И поездки доставляли колоссальное удовольствие. Все вместе собирались, пекли блины, варили какие-то необыкновенные каши (хотя они может быть, на самом деле, были самые обыкновенные!). Ездили и в непогоду: и в грозу, и в дождь. Получали удовольствие.

Собирались, кстати, компаниями. Не проходили мимо ни одного праздника. У нас был Новый год, День Победы, дни рождения. Отмечали большими застольями. Женщины у нас очень хорошо пели. Мы сидели с открытыми окнами. Потом смотрим, на улице люди собрались, слушают: «Вы знаете, мы так заслушались вашими песнями…». Любили посидеть, и хотя бывало на столах и вино, но мы чему-то радовались и без этого.

- То есть спиртное не было самоцелью.

- Да! Вы знаете, настолько было интересно, необычно, что уже потом дети говорили: «Ну, мама, ты вот приглашаешь гостей, а нам потом столько приходится оттирать эти черные полосы от каблуков, когда танцуют…». Я только отвечала: «Это всё уйдет, всё уйдет…». И как в воду глядела. Всё ушло. Сейчас приходят молодые (внуки, правнуки), сядут, я говорю: «Да что же вы ничего не поете-то?». Отвечают: «А зачем нам петь? У нас вон музыка есть…». Но должны же помнить свою Россию-то, должны хоть песню какую-то запомнить, чтобы ее держать в семье. Нет… Сын приходит (сейчас он работает в саду) и говорит: «Мам, ты знаешь, такая тишина, гробовая тишина…». Ну, тоже хорошо, значит, люди пришли, отдыхают. Он говорит: «Да не могу сказать, чтобы они отдыхали, но их нет!». Такого же не может быть. Значит, или не выпили, или перепили. Смеемся… Веселье-то было другое. Другое, вот в чем дело. Веселились, даже, когда на демонстрации ходили. Дети вспоминают: «Помнишь, мама, мы ходили на демонстрацию, тут стоял ларек… Какое тут было эскимо!». Дети запомнили что-то вкусное, сладкое, радостное. И почему-то оно осталось в душе. А сейчас почему-то этого нет.

- А потому что, наверное, то, о чем вы говорите, это относится в какой-то мере к творческому направлению. Россия, в принципе, исторически была всегда страной творческой. Крестьяне долгими зимними вечерами развивали народные художественные промыслы. Тяга к творчеству, любовь к красоте, понимание красоты, художественный вкус. То же касается пения застольного – тоже творчество. Сегодня дискотека – это из сферы потребления: пришел и получил ту музыку, какую тебе дали. Потребляй. Но творчество – это не обязательно картины писать. Поклеить обои – тоже творчество. Дом новый построить – тоже творчество. В творческом обществе и психология другая. Как только потребительство становится во главу угла – жди беды. Все войны и революции оттуда. Молодежи сейчас очень тяжело: ей никто не предлагает альтернативу. «Бери от жизни всё!»

- У нас лаборатория сама себя развлекала. Да она и сейчас устраивает концерты различные, собирается вся лаборатория на то или иное торжественное мероприятие, выступление организует. Что детские праздники были организованы интересно, что взрослые. И юбилеи сотрудников отмечали интересно. И стихотворение какое-то читали юбиляру или песнею пели. То есть сообща всё это проводилось. Интересно было. И застолья устраивались сообща: сами что-то пекли, привозили и угощали. Очень и очень дружно.

Сколько в леса выезжали, за грибами, в горы… Отдельные люди были, организаторы, которым при жизни надо было поставить памятник. Нужно ведь было и график рабочий согласовать, приготовить всё, несколько дней потратить на организацию. Некоторые соглашались, некоторые не всегда, но я до сих пор жалею, что не каждый раз ездила. У меня была такая работа, что не всегда могла. Со мной ездила дочь, со мной ездил и сын. Спрашиваешь потом: «Ну, как?» - «Ой, мам, хорошо!».

Мы ходили по Уралу много. У нас в основном заводилами был промышленный отдел, там Виноградов, там Плотников, Михаил Ефимович, такие были парни… Никого сейчас уже нет. Жалко. Хорошие были ребята. Многие из них попали в Чернобыль. Здесь были после взрыва 1957 года. Я за неделю до взрыва была на «банке», которая взорвалась. На 25-м объекте. Когда видишь всё это сам воочию… Тогда был еще Демьянович директором комбината. И вот прошло столько лет, а я так и представляю, идет три отрезка: в одну сторону идет коридор, в другую и в третью. Лампочки мигают зеленые, красные, желтые. Потом уже вспоминала: я была там, где шла основная работа всех этих механизмов. Я что-то видела, но предотвратить что-то надвигающееся… Как? Это надо присутствовать при этом при всем, знать и уметь... А так гадать – бессмысленно. Хотя вообще, все такие события происходят из-за человеческих рук.

ЧИСТЫЕ РУКИ

- Всё, что касается профессии должно входить в привычку. Как мыть руки. Если человек к этому не привык, то не заставишь. Не будет делать этого. Попробовал блюдо на пищеблоке, ложку облизал, пошел дальше. А ложка передаст всем остальным. Вот и всё. Мелочь, но она должна быть в крови.

Хотя слишком чисто – тоже плохо. Нельзя. Бывало, читаю лекцию, а мне говорят: «Вы знаете, как в деревнях? Морковку из грядки выдернули, об одежду отерли и в рот!» Я говорю: «Правильно! И это нужно делать! Потому что мы поедаем микробов, которые там находятся, и они поступают к нам в организм». – «Как же так?». А потому что должны быть и те, и другие. Просто нужно отличать, где более зла, а где более добра. Да, нужно учиться различать. Поговоришь так иногда, вроде чего-то поняли.

Я до сих пор читаю очень много литературы. Мне сын покупает и сам выписывает очень много. Сколько мы открыли для себя книг, которые должны были напечатать давно. И про микробы, поедающие нефтепродукты (что можно использовать против разливов нефти в море). Человек вредит, а природа начинает защищаться. И пока это дошло до меня, до микробиолога… Когда я поняла, что мы не такие уж беззащитные, что у нас есть еще какая-то защита, еще осталась. Может быть, и в нашей округе что-то есть, что сохраняет нас целыми и невредимыми.

Моя профессия, я считаю, очень интересная. По крайней мере, мне она была всегда интересна. Всегда работала с удовольствием. Вот, ребята приходят, с ними начинаешь разговаривать. Всё взаимосвязано. Даже в природе.

Взять вот даже такой вопрос. У меня сестра умерла. В Москве. Ее кремировали. Я говорю: «Это ведь не наш обряд. Кремация – не наше. Стоит посмотреть историю, литературу. Когда начнешь читать, то все складывается. Все это нужно знать и быть осторожным со всем этим».

Спрашивают, верую ли я. Да, я верую. Я давно верую. Сколько себя помню. Я не знаю, что меня привлекало к церкви, но что-то привлекало, потому что я ходила без принуждения, ходила сама. Сначала любовалась на все эти надписи, на иконы. А потом меня стала прельщать вот эта благостность, что ли… Особенно как-то не помню уже, в каком храме это было: или в Нижнем Тагиле или на нижнем Кыштыме там маленькие есть церквушки. Они очень намоленные. В них вот придешь, у тебя появляется какое-то такое приятное чувство. И в Прибалтике так было. В природе взаимосвязано всё со всем. Только и всего…

Мне интересно. Мне и сейчас интересно. С удовольствием читаю. Правда, не смотрю телевизор. Терпеть его не могу. Надоели все эти выкрутасы. Некоторые передачи иногда смотрю и с интересом, но некоторые вообще не воспринимаю. Этих отдельных артистов, получающих почему-то колоссальные деньги за свои выступления, когда хорошие артисты получают шиш да маленько...

Я как-то пришла в поликлинику, и хотя сама медицинский работник, я им сказала: «Был бы у меня пулемет, я бы сейчас вас расстреляла». Они мне: «Так вы бы попали под суд!». Я говорю: «Ну и что?! Но я никак не могу понять, неужели вы не можете объяснить человеку то-то и то-то?» – «А вы знаете, сколько мы получаем?» Я отвечаю: «Дело-то не в деньгах. А дело в том, что вы за свои деньги должны исполнять определенную работу. По совести. А вы не делаете! А если не делаете, то и уйдите отсюда! Дайте это место другому!» Они: «Не найдется такого дурака!».

Как мне в Москве сказали, когда я сестру хоронила. Тоже мне пришлось там и платить, и коробки конфет раздавать, но дело не в этом, а в том, что у них уже того человеколюбия, которое проявляли когда-то, сейчас нет. Они мне сказали: «Да мы лучше за эти деньги будем делать другую работу, чем вытирать задницу лежачим!». Вот и всё. И поэтому, когда я впервые за свою жизнь здесь попала в стационар (я боюсь стационара ужасно, не знаю, почему), ведь даже в больнице люди перестали помогать друг другу. Перестали. А о сестрах и говорить нечего. Одна придет, предупредит: «Сейчас будем мерить давление». Хорошо. Или: «Сейчас померяем температуру». Тоже хорошо. Другая же прилетит: черт-те что и сбоку бантик. И ты уже чувствуешь, что ты не на месте. Ну, не нравится тебе эта работа – уйди! Кто-то же должен сказать об этом… А кто-то считает, что так и должно быть.

- Наверное, лучше место будет пустым и все будут знать об этом, чем создавать видимость липового благополучия.

- Я понимаю, что невозможно всех пациентов приласкать, но хотя бы какое-то сочувствие надо проявлять. А приходят медсестры с таким чувством превосходства, что они-то тут всё знают, а ты кто тут? Вот кто им это в башку втемяшил? Или они такими родились, или во время учебы их так воспитали…

СПЕЦИАЛИСТ НАВСЕГДА

- Может, кому-то кажется, что санэпидстанция не нужна, как таковая. Но пройдет небольшой промежуток времени, и все вспомнят об этом.

Вокруг озера настроили коттеджей. Как так? Это же водоносный слой, который питает город. И нам профессора всегда говорили: «Если что-то где-то начинается, то в первую очередь с воды! Смотрите, где вода набирается. Вот и источник инфекции». А у нас вокруг него невесть что, и сбрасывается сюда.

Почему у моего мужа начались в свое время распри с начальством, потому что он сказал: «Если строится город, а вокруг него – дачные поселки, то они должны иметь свои очистные сооружения. Иначе, все это лишь до какого-то времени». А теперь удивляются, что появились сине-зеленые водоросли, признак заболачивания. Вот вам и результат. Очистная стадия зашла в тупик. Идут гнилостные процессы. И когда озеро очистится – не знаю. И очистится ли вообще? Тот же Арон Самуилович писал, что вода загрязняется, что у нас внутри существуют карстовые породы, что эти водоемы сообщаются, что когда-то где-то они могут столкнуться. Тот же Кызылташ и все остальные. Могут столкнуться и прорвать, в каком месте – неизвестно. Может, я это фантазирую. Может быть…

Так же как Чернобыль засыпали свинцом, хорошо. Засыпать-то засыпали, но ведь никуда не делось это загрязнение. Есть люди, которые занимаются этой гидрогеологией, но их мало. И, возможно, им до лампочки, всё, что существует.

- Уж если Увильды чуть не угробили, то уж до Иртяша-то вообще никому дела нет. Туда и Кыштымский медеэлектролитный воду сбрасывал, и озерчане машины моют и сады по берегам сливают… Тридцать три удовольствия.

- Вот именно. Рядом есть озеро Тургояк. Красивейшее озеро! Памятник природы… Я там была лет двадцать тому назад. Туда приезжали из Челябинска для того, чтобы брать воду для каких-то машинных установок. Эта вода должна быть бидистиллирована, настолько чистая должна быть вода. Не просто дистиллирована, а би-дистиллирована. Вот какая вода находится в этом озере. Настолько она чистая. На глубине нескольких десятков метров просматривается дно. И тоже сейчас начинает загрязняться. Вот кто виноват? Кто? Мы с вами. Вот так…

Сын, когда строил баню в саду, поставил три кольца, заполненные песком и гравием. Товарищ, который строил, говорит: «Слушай, ты что собираешься делать?». Он говорит: «Ну, как что. Нормальную установку, чтобы вода из бани – очищалась, чтобы в грунт шла уже очищенной». – «А сколько ты баней-то пользоваться будешь? Может раз в год!». – «Ну и что?». А по всему саду нет ни одного такого очистного сооружения. Ни у кого нет. Мы вот сетуем, что у нас всё загрязняется, а виноваты мы сами. Сами.

- Ну да. А решать проблему должен либо Пушкин, либо Путин.

- Да. Может быть. Хотя надежды мало. Если бы местные власти имели хоть какое-то представление (или их не информируют?).

- Проблема в самой системе. Вот все ветераны города вспоминают Н.Я.Ермолаева. Но его ведь выбрали не на пять лет. Назначили и работал, куда его поставили. Поскольку человек был добросовестным, он добросовестно и работал. Вник в тонкости и стал трудиться. Сейчас система, при которой выбирают людей с улицы (далеких от коммунального хозяйства, от юридической специфики и пр.) на короткий срок, себя не оправдывает. Это система временщиков. Нет профессионалов на нужных местах.

- Всё верно… А знаете, почему нет? Хорошо, я работала до семидесяти лет. И то, потому что я не представляла себя без работы. Как это так? Я с моим опытом, навыками, большими наработками, как не буду участвовать в работе? Возможно, моего опыта оказалось слишком много в какой-то момент.

- Вы слишком много знали…

- Может быть… (смеется). Я от всей души и до сих пор, мне кажется, могла бы помогать.

- Сложно, когда муж и жена имеют одну профессию?

- Муж не очень любил говорить дома о работе. Потому что через него пытались… Вообще он не обращал внимание на свой внешний вид, на одежду. У него не было шапки хорошей, у него не было куртки хорошей. Я как-то пришла, говорю: «Слушай, Вить, мне написали записку и сказали, что если ты не купишь себе шапку, то тебе не знаю что сделают». Он говорит: «Почему это, интересно, тебе пишут? А мне почему никто не пишет? Вот пусть он придет, напишет мне, что я должен ходить в другой шапке, я тогда пойду и куплю!». Вот в таком духе. Говаривали ему, что «сам не работаешь и другим не даешь работать». Как уж он не давал работать, я не знаю…

- А где учились и работают дети?

- Дочь пошла по моим стопам, она бактериолог тоже, врач. Сначала замуж вышла, уехали они в Прибалтику. Там ее муж служил. Потом вернулись в город. Сын после службы в армии поступил в Ленинград в наш институт. После третьего года ушел, поняв, что это не его. Началась перестройка, я стала собираться на пенсию. Он занялся малым бизнесом.

А с мужем, может быть, мы потому долго и терпели друг друга, что в унисон жили. Только и всего.

- Наверное, характеры похожие.

- Наверное… К слову о характерах. У многих женщин тогда в городе было золото. Кольца, сережки, браслеты… И как-то одна заведующая пришла одетая, как ёлка. Я говорю: «Да что же это у вас за вкус такой дурацкий?». Она изумленно на меня посмотрела. Я поясняю: «Нельзя же так! На работу ходить, как новогодняя ёлка!». А потом думаю: «Что же это я сказала-то такое? Это же простительно малолеткам, а не женщине в возрасте…» В общем, я кого-то очень здорово обидела... Это уж потом я поняла, что обидела. Хотя по сути и права была. По инструкции даже на сотруднике должны быть: маска, соответствующий комбинезон, резиновые перчатки и стерильные руки. Условия работы нам были прописаны правильно, четко и ясно.

Мы даже в процедурный кабинет с лишними кольцами-сережками заходить не имеем права. Во-первых, это по технике безопасности неправильно. Во-вторых, это лишние предметы, в которых могут быть микробы. Например, я сажусь сеять кровь, которая должна быть стерильная. Я должна проверять стерильность крови и давать заключение. А если мои руки будут сами по себе грязные, то я уже заведомо заражу образец всякой нечистью. Только и всего. Поэтому, может быть, мои высказывания были не сильно приятны кому-то. А так…

Такие вроде бы мелочи рождают крупные вопросы. Я так считала. Да и сейчас считаю. Потому что пришла на работу, должна быть стерильна. Отработала, иди переодевайся. Гинеколог Павел Сергеевич Бакланов тоже выговаривал своим подчиненным: «Ты что? Ты пришла на работу! Убери всю эту мишуру! Чтобы ничего тебе не мешало!».

- Вопрос вкуса и культуры.

- Да. Обычная культура поведения человека, врача на данном участке работы. Вот так.

- Вообще в Озерске вспышки бывали?

- Вспышки были, причем неоднократно. Работали мы с одним выходным. Уходили в отпуск только тогда, когда не было никаких неприятностей, не было никаких вспышек, никаких неучтенных заболеваний. Вместе – муж и жена – не ходили в отпуск никогда. Потому что это было запрещено даже по закону. Сейчас всё иначе. Это не может не сказаться. Чем больше нагрузка на человека, тем ему сложнее, он устает, теряет бдительность.

Знаете, какая была эпопея с выходом на пенсию? Некоторые рассчитывали, что вышел на пенсию, он – личность такая заработавшая авторитет и впредь может работать в полноги. Я говорю: «Этого не может быть! Если ты работаешь, так ты работай, как надо. А не можешь – убирайся! Вот и весь сказ». – «Ну нам же надо… Внучки, правнучки, зятья, невестки…» Я говорю: «Их у всех много. Но вы решайте по-деловому». Либо работу делать, либо за семьей следить.

- Есть силы – продолжай работу. Нельзя быть «почетным советником».

- Вот именно. Так что где-то, может быть, я была неправа. Я иногда выскакивала, как джинн из бутылки. Скажу и уйду. Было-было такое, было…

Но я думаю, что специалист всегда остается специалистом.

Александр Волынцев

Ключевые теги: ФМБА России.

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (1)

Гость,

Очень интересно. Такие люди вызывают глубокое уважение.

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код:

Обсуждаемые новости