Реклама на сайте|Обратная связь Воскресенье, 20 мая, 18:40
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Май 2018 (235)
Апрель 2018 (389)
Март 2018 (314)
Февраль 2018 (391)
Январь 2018 (302)
Декабрь 2017 (304)
| Авторские разделы

Тридцать лет назад…

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

В этом году 28 января отмечалось 100 лет декрету об образовании РККА. В рядах ее наследницы – Советской Армии – довелось служить многим из «рожденных в СССР».

В этом году все, кто когда-то выцарапывал греющую душу аббревиатуру «ДМБ-88», отмечают 30 лет увольнения в запас. «Дембеля» то есть. Хороший повод порыться в укромных уголках памяти…

«ДО» И «ПОСЛЕ»

В том, что страна нуждается в солдатских массах, я убедился по той стремительности, с которой наша новобранческая толпа оказалась в «конечном пункте назначения»: в течение одних суток нас (на самолете через всю Россию-матушку) доставили «куда следует», помыли «как попало» и одели «во что положено». Начались героические будни исполнения воинского долга…

Отпускали нас через два года неохотно. Понравились, наверное. А, скорее всего, отслужившие и потому бесперспективные командармов интересуют мало. Четверо суток мариновались на «пересылке», в палаточном городке, дурея от неизвестности, ожидания и голода («сухой паек» был выдан на сутки, а вокруг — сопки да небо и ни одного магазина) … К чему это я? А ни к чему. Так, вспоминаю…

К армии привык сразу, видимо, был психологически готов. Да и режим «курса молодого бойца» («карантина», если опять же по-нашему) этому способствовал. Через неделю жизнь, прожитая до армии, казалась чем-то призрачным, далеким и отрезанным. Может, ее и не было никогда? У моих товарищей по оружию и портянкам было такое же ощущение.

«…Братаны, на гражданку идти не боитесь?» — спросил я у друзей за кружечкой максимально крепкого чаю в кочегарке, где-то за месяц до дембеля. Они, расценив мой вопрос как удачную шутку, громыхнули молодецким хохотом.

«Я серьезно. Тут все ясно: как говорится, получил приказ, ответил „есть!“, мысленно послал „на“, пошел и сделал по-своему. А там? Тут плохо, но одет, слегка, но накормлен, смысл жизни — дожить до дембеля — ясен. А там?» — «Тьфу ты…» — расстроились братаны и огорченно закурили… Нам еще предстояло вернуться совсем не в ту страну, из которой нас призывали…

К чему это я? А ни к чему. Так, анализирую прошлое…

В последние месяцы службы меня под утро часто терзал почти один и тот же сон: я возвращаюсь, меня встречают институтские друзья, и мы идем с вокзала… В этот момент я обычно просыпался, видел казарменный потолок, обшитый крашеным листом ДВП, и грусть моя, прорвавшись сквозь зубы тихим ласковым словом разочарования, заполняла казарму.

А после возвращения почти полгода в ночных кошмарах являлся мне наш командир роты — капитан Топорков — и своим перекошенным ртом посылал меня не то под трибунал, не то в уссурийские таежные дали… Но теперь пробуждение было блаженством…

Первые полгода «после» я не мог заставить себя зайти в кафе или столовую: мне казалось, что все будут смотреть, как я ем, потому кусок не лез в горло уже заранее, за полквартала до моего приближения…

Службы психологической реабилитации, которая могла бы помочь адаптироваться к нормальной жизни в человеческом обществе, как не было, так нет. А надо ли говорить, насколько такая служба необходима тем, кто возвращается домой с войны?

ТАМБОВСКИЙ ВОЛК

Ночь. Синяя лампа дежурного освещения создает ощущение романтической таинственности: вот-вот привидение появится… Но сегодня привидений не ждут. Дембеля задолбали дежурного по части: «Тревога будет? Нет?». Да даже если и будет, нас это уже не колышет. Нам так и было сказано. Мы уже почти гражданские люди: на построениях — отдельно от всех, обмундирование — из подменки (заплата на заплате). Созидаем объекты для части. Дембельский аккорд. Построил — свободен…

Тридцать лет назад…

Романтику весенней ночи поломал дежурный по роте: бум! по выключателям. «Баталё-о-о-н! Падё-о-ом! Тирево-о-ог!!!»

Духи пружинисто летят со своих коек, лихорадочно впрыгивая в сапоги, штаны и прочая, шнурки торопятся степенно, фазаны с коек не спрыгивают, а снисходят, деды недоуменно потягиваются, а дембеля…

«Юрик! — толкаю я своего соседа, — Слышь, братан, тревога, говорят…»

«Охренели, что ли? Три часа…» — Юрик поворачивается на другой бок.

Командуют построение. Приходится вставать.

Построились. Странная пауза. Я смотрю на дежурного по роте по кличке Буратино (уж очень этот киргиз был на Буратино похож): «Ружжо выдавать будешь?». Тот мотает головой и улыбается от уха до уха.

Недоуменно стоим. По строю проносится слушок, что сейчас будут проверять сапоги: кто-то бегал по посту и куда-то из чего-то стрелял… Тут влетает дежурный по части, хлопает по выключателям и орет: «Ложи-и-ись!».

Опа-на… Война, что ли? Как-то не во время… Перед самым дембелем…

Успеваю сообразить, что казарма со стороны плаца и поста простреливается насквозь. Валяться на полу вперемешку с духами как-то не по фасону: уходим с друзьями в коридор. Тут с обеих сторон — каптерки, да и стены толстые, если что…

Постепенно вырисовывается картина происходящего.

Стоял в наряде по КПП братушка по кличке Гаврюшка (производная от его ласково звучащей фамилии). И дёрнуло же его повстречать зёмика, прикомандированного в соседнюю часть. А землячество в армии — почти кровное родство. Нашелся, значит, у Гаврюшки земеля по Тамбову: слово за слово, рублём по столу. Добыли они бутылку сухого (деды, как-никак, можно и побаловаться), растянули на двоих и вполне довольные расстались. Да как всегда, по закону подлости проходил мимо нюхастый офицер из той самой соседней части, учуял амбре от Гаврюшки — обрадовался. Между частями, надо сказать, всегда идет незримое соперничество, порой выливающееся во вполне зримые поломанные носы и отбланшированные глаза.

Уцепился офицер-связист за нашего бойца и поволок его в нашу дежурку с превеликим наслаждением. Так, мол, и так, бухой ваш боец, та-арищ каптан… Дежурным по части в этот день стоял почему-то наш ротный — капитан. И поскольку стоял в наряде, был он трезв, что само по себе доставляло ему унизительные мучения, а тут еще залётчик по родной теме…

Остались один на один. «Ты чё, а? Я сегодня трезвый, а ты, сука, пьяный»? И тресь-тресь — Гаврюшке по мордасам. Тот, понятно, тамбовский волк, стоит, молчит, набычился. «Ты чё, сука, молчишь, а?» Тресь. Перестарался капитан. Разбил залётчику нос. Гаврюшка как-то расстроился: «Ты чё делаешь? Я ить щас в караулке автомат возьму, тебя грохну и сам застрелюсь…».

«Валяй!» — пошел ва-банк капитан.

Гаврюшка обернулся к проходящему мимо дежурки дневальному: «Слышь, Валера, смотри, он не верит, что я щас его положу и сам застрелюсь!». А кто в армии верит словам угрозы? Там этих слов, как дерьма за боксами в автопарке. Пожал плечами дневальный, мимо прошел.

«Чё стоишь? Валяй!» — подзадорил капитан.

Гаврюшка повернулся и вышел из казармы.

«Может вернуть?» — забеспокоился летёха-взводный.

«Не ссы, никуда не денется, пошляется и вернется», — отрезал знаток человечьих… — пардон! — солдатских душ — капитан Топорков. И позвонил в караулку, велев гнать пьяного Гаврюшку в три шеи.

А дальше было так.

Наш залётчик в караулку не пошел. Пошел прямо на пост. Там в карауле стоял молодой боец, для которого, по определению, дедушка Советской армии — реальная власть, воплощенная в дедовом кулаке, помноженная на непререкаемый авторитет.

«Спички есть?» — поинтересовался Гаврюшка у часового. «Не-а…» — помотал башкой воин вместо уставного «стой! кто идет!».

«А ты в карманах шинели посмотри», — осторожно приближаясь, посоветовал Гаврюшка.

Просьба была естественной, ибо шинель была караульная, передавалась от часового часовому, и в ее карманах могло быть все что угодно: от спичек и патронов до гранаты в презервативе. Часовой добросовестно полез в карманы, Гаврюшка легонько тюкнул его между ног, снял с плеча загрустившего часового автомат и пошел к выходу из автопарка.

Сообразив, что происходит что-то непоправимое, часовой, превозмогая боль, заковылял за похитителем. «Серег! Ты чё! Серег, отдай!» — чуть не плача, причитал пострадавший. Гаврюшка резко развернулся и выпустил над головой часового несколько пуль. Тот беззвучно нырнул под ближайшую машину.

Вот тут-то и была скомандована та самая тревога, которой не заказывали. Тут-то мы, полусонные и построились в шеренгу напротив окон, залитые светом всех осветительных конструкций. Не собирался Гаврюшка стрелять по своим, а вообще-то — мишень шикарная: полбатальона положить можно. Но Гаврюшка вышел за КПП и задумался.

Пока размышлял он над судьбой своей скорбной, скрипнула дверь и в проеме появилась причина Гаврюшкиных страданий в лице дежурного по части. «А-а-а! Тебя-то мне и надо!» — обрадовался уссурийский рэмбо тамбовского разлива и выпустил над головой нашего капитана полрожка. Тогда-то присыпанный побелкой капитан Топорков рванул на короткую дистанцию, убив все мировые рекорды, ворвался в казарму и, вырубая в прыжке свет, настоятельно посоветовал всем прилечь на пол.

А Гаврюшка печально остался стоять у КПП. Мысленно начал загибать пальцы: то, что выпил на дежурстве — это уже такая чешуя по сравнению с остальным, что можно и не считать, нападение на часового — вот это уже серьезно, завладение оружием — очень серьезно, стрельба в строну часового — пойдет за покушение — совсем серьезно, стрельба в сторону целого дежурного по части — совсем задница. Итого… Напрасно старушка ждет сына домой.

Хмель, причина всех причин, прошел уже давно, злость от разбитого носа — тоже… Уходить в бега? Без толку. Возвращаться в часть — позорно. Тут еще обезавтомаченный часовой приперся и ну гундосить: «Серег! А Серег! Отдай автомат, а?».

Гаврюшка развернул ствол на себя: «Стой! Застрелюсь на хер!». А у часового точно крыша поехала. Идет, лапки свои цыплячьи растопырив: «Серег! Отдай автомат…».

Ба-бах!

Гаврюшкин китель потом чуть не сутки в дежурке валялся. Мы смотреть ходили. Как в Эрмитаж. Одна пуля вошла в грудь — вышла под лопаткой: кусок вырвала с кулак. Вторая пуля бицепс пробила: как вошла, так и вышла.

Хорошая вещь автомат Калашникова. Серьезная.

Не успели Гаврюху до госпиталя довезти — в себя пришел. Курить попросил. «Какой тебе курить? Лёгкое пробито! Лежи молча!», — посоветовал фельдшер.

Чем дело кончилось — узнали мы уже на гражданке, через братков, что остались дослуживать свои полгода.

Отстояли Гаврюху, отмазали. Солдатская круговая порука — вещь для офицеров вредная. Видит дознаватель, что брешут все, как один, а сделать ничего не может. Приходит в палату. «Ну, что, воин? Садиться будем. И надолго». — «Не-не, спасибо, я полежу…» — «Чё — веселый? Щас я тебе статьи перечислю, еще веселей будешь!» — «А я один не сяду. Я выпил? Выпил. Виноват. Зачем нос разбивать? Свидетели есть. Капитан за мной пойдет, по неуставным отношениям. Нового комбата — на фиг, замполита — на фиг, начальника штаба — на фиг». — «Чё, грамотный? Да?»

Дознаватель матюгнулся и вышел.

Через два месяца госпиталей Гаврюшку комиссовали.

Поехал домой.

Не один поехал.

Жениться успел.

На медсестре из госпиталя…

Тамбовский волк.

БАТЯНЯ

Мы пережили трех комбатов. В хорошем смысле слова — пережили. Первый особо не запомнился. При нем мы были духами и запомнить, кроме слипшихся команд «подъем!» и «отбой!» мало что могли. Комбат в этот список не входил. Третий комбат по сравнению со вторым был пигмеем во всех отношениях и ничего, кроме недоуменной ухмылки не вызывал. А вот второй…

Шкаф с кулаком размером с голову среднестатистического призывника и пунцовой репой. За что, собственно, и получил одно из прозвищ — «Репа». Было у него и еще одно прозвище, но я до сих пор (несмотря на филологическое образование) не выяснил: относится оно к ненормативной лексике или нет. Потому пользоваться будем первым прозвищем.

Тридцать лет назад…

Характер у Репы был патологически холерический. Если с утра он был чем-нибудь огорчен (не поправил здоровье после вчерашнего, получил со стороны сообщение о каком-нибудь нашем залёте или дрянь какая-нибудь вроде замполита настроение испортила): на глаза лучше было не попадаться.

Впрочем, наверное, настроение у него скуксилось еще в начале его комбатствования. Решил Репа, заступив в должность, исполнить свою давнюю мечту, видимо засевшую со времен, когда он был зампотехом. И приказал он вскрыть боксы НЗ и выгнать всю, стоявшую там на случай войны, технику.

Что положено — вскрыли. Что смогли — выгнали.

Все три машины (за эту цифру — ручаюсь). Из пятидесяти (за эту — нет). Репа обошел боксы, имевшие вид музея Курской дуги, посмотрел на полуразобранную, местами, технику, окинул взором Наполеона под Ватерлоо находящийся повсюду многослойный панцирь голубиного помета, и произнес то самое свое излюбленное слово, нормативность которого я гарантировать не могу.

Добавил: «З-закройте, н-на! Чтоб я, н-на, этого больше не видел, н-на!!!» — и пошел грустный от осознания того, кто первым будет расстрелян в случае начала военных действий за неисполнение всех мыслимых и немыслимых…

…Пришел однажды с фингалом. Факт вопиюще-фантастический. Была какая-то свара в местном деревенском кабаке, и наш комбат в нее вписался. Неудачно. «Всем кабаком прошлись — гремел на разводе над плацем его бас, — хоть бы одна… встряла!!!» Офицеры недоуменно пожимали плечами и мысленно хихикали.

Дежурным в тот день по роте стоял Бакелит. Репа задумчиво разглядывал свое подбитое отражение в огромном — в рост — зеркале. Игорёк, проходя мимо, промурлыкал популярную тогда песенку Боярского про коня: «Ля-ля-ля… Косит лиловым глазом…»

«Убью!!!» — взревел Репа, его кулачина полетел в отражение, а Бакелит исчез из поля зрения до того, как осыпались последние осколки зеркала. Смех-смехом, но наряд-то по роте надо как-то вечером сдавать: бардак получается — принимали с зеркалом, а передавать-то как? Ладно, кое-как списали. Не к комбату же идти с жалобой…

В другой раз, поднимается как-то Репа на второй этаж. В штаб, значит. Ладошку свою размером с том Большой советской энциклопедии на перила плюхнул и учуял некое неуставное под ладонью шевеление. Не должны перила шевелиться! Рывком вырвал весь пролет и швырнул на пол. На грохот выскочил дежурный по роте. «Чем быстрее сломаем старое, тем быстрее построим новое!» — назидательно произнес комбат и продолжил свой путь. А дежурный схватился за голову: опять-таки — как наряд сдавать? Принимал-то с перилами…

…Была, говорят, у него своего рода примета: если батальон на утреннем разводе гаркнет «здра-жла-тащ-мъёр!!!» как положено, то день пройдет гладко, а если нет… Тогда все старались как гласит народно-солдатская мудрость — подальше от начальства, поближе к кухне. Или хотя бы просто подальше от Репы.

Если с утра что-то шло не так, то главным объектом комбатовой «психологической реабилитации» была караулка. Вломится туда и первым делом ногой открывает тумбочку под рукомойником. Там стоит ведро с шамбой (всю ночь туда стряхиваются пищевые отходы, спитой чай, швыряется всевозможный мусор и стекает все, что вытекло из рукомойника). Как правило, караульные (по разным причинам) не успевали вынести шамбу в сточную яму, и Репа носком нагуталиненного сапога опрокидывал ведро на бок. Жижа неопределенного цвета растекалась по надраенным добела половицам, и караульные хмуро осознавали, что впереди большая уборка. Следующим пунктом был стол начальника караула. Репа поочередно вытаскивал каждый ящик комода, не глядя переворачивал и швырял на пол. По полу рассыпались всевозможные скрепки, кнопки, карандаши, книжки с гарнизонным уставом и т. д. Удовлетворенно сплюнув и произнеся свое любимое слово (ставшее его второй кличкой, которое я никак не решусь произнесть публично), Репа удалялся.

Однажды мы лишили его возможности такой разрядки. Ранним-ранним утром приготовили ему подлянку и с нетерпением стали ждать. Первый пункт — рукомойник — озадачил комбата пустым грохочущим ведром, из которого не вылилось ни капли остатков ночной жизни. Удивленно крякнув, Репа рванул к столу, выдергивая ящики один за другим. Пустота. Лишь постовая ведомость тихо спланировала к его ногам. Понимая, что утро не задалось окончательно, комбат пробурчал что-то под нос, с хриплым выдохом поднял над головой караульный тяжеленный топчан (килограммов пятьдесят), хватил им об пол, потом сорвал один из стендов наглядной агитации, легким движением расшиб его на щепы, прорычал: «Бар-р-рдак!», — и вышел. Единственной нашей реакцией был хохот. Разумеется, когда комбат вышел из зоны слышимости. Через минуту прибежал ротный: «Что тут у вас?». Мы молча кивнули на ристалище. «Григорич?» Мы опять молча кивнули. Ротный гмыкнул. «Ла-а-адно. Уберите тут…»

…Залетели как-то наши воины: устроили драку с соседями-связистами. Как это обычно: слово за слово — носом по столу. «Наших бьют!» И понеслась… Понятное дело — ЧП. Да еще на фоне объявленной партией борьбы с неуставными взаимоотношениями…

Комбат полтора часа вел воспитательную беседу о недопустимости и прочая, а когда необходимое, в таких случаях, количество нужных слов было произнесено, закончил, загадочно ухмыльнувшись: «Нет, ну конечно, если эти… с модновошками в петлицах кого-ньдь из наших… То, конечно!». И это тоже — наш комбат. Наш Григорич. Своих в обиду не давал. Сам шкуру спускал. Если надо.

У него была своя метода проверки боевого духа молодого пополнения. Подзовет бойца к себе и начинает морально плющить с использованием своего вокально-матюгального диапазона. А сам смотрит: ежели боец стушевался и поник — все, он для Репы существовать переставал. А ежели нет, ежели экспериментатор замечал в глазах испытуемого хотя бы намек на мысль «эх, щас бы автомат, я бы тебя бы…» — уважение гарантировано. А уважение комбатское в чипке не купишь за рупь двадцать…

И бойцы Репу уважали. Несмотря на самодурство его. Каким-то внутренним чутьем понимали, что напускное все это. И как ни странно любили своего комбата. Особо это поняли, когда того сняли с комбатской должности и перевели в какую-то полную тьмутаракань.

…Узбек грузина зарезал. Ночью. Обоим, как и нам, той весной домой было идти. Не сошлись в понятиях дедовской чести и достоинства. Пошли разбираться в спортзал. Грузин крепкий был — накидал узбеку воспитательных. Тот утер сопли, затаился. А ночью пырнул обидчика штык-ножом. И грузин поехал домой «грузом 200», узбек — на семь лет на зону, а Репа, который собирался, было, по итогам весенней проверки сверлить дырку под вторую звездочку, чуть было одну майорскую на четыре капитанских не разменял…

…Помню, вернулся как-то батальон с учебного выезда. Все усталые, разбрелись готовиться к ужину. Смотрю — комбатовский уазик стоит. Сидит наш Григорич, водителя ждет, домой ехать собирается. А в руках — букетик полевых цветов. На полигоне насобирал. (Говорили тогда, что у него подруга появилась). Во картина: сидит человек-гора, а в кулачищах — цветочки желтенькие. И лицо такое… Задумчиво-растерянное. Человеческое…

И если кто скажет, что у нас не самый классный комбат был, отвечу: «Ступайте в… баню! Что вы понимаете в комбатах?».

* * *

С праздником, Братья!

 

Александр Волынцев

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (0)

Комментариев еще нет. Вы можете написать первый.

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код:
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.