Реклама на сайте|Обратная связь Вторник, 17 октября, 12:49
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Октябрь 2017 (214)
Сентябрь 2017 (356)
Август 2017 (372)
Июль 2017 (252)
Июнь 2017 (327)
Май 2017 (242)
Студия визуальных решений «Ника»
| Авторские разделы » М.Ф. Толстоевский

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 10

Сцена шестнадцатая.

К ЕЛЕНЕ.

ВТОРОЙ ВИЗИТ ИППОЛИТА.

Вечером эдак часов в восемь, Ипполит оказался в очаге культуры имени Василия Ивановича Чапаева.

Он осторожно открыл массивную дверь, и нос в нос столкнулся с дежурным вахтёром, стоявшим на дверях, как неприступная скала. Вахтёр, увидев Ипполита, сразу как-то стал выше, вытянулся в струнку и с небольшим поклоном по-лакейски стал привествовать входящего молодого человека. Его узнали. А как же!

―Начальство надо знать в лицо!―постоянно учил уму разуму опытный Огурцов.

―Покорнейше просим вас! Проходите, товарищ Вяземский с Осколком!―непроизвольно коверкая старую дворянскую фамилию, ласково проговорил швейцар.

―Вот, проходите сюда. Раздевайтесь у нас в гардеброте,―лебезил и стелился перед Ипполитом старый вахтёр.

―Меланья! Прими у барина.… Ой! Извиняйте Ипполит Григорич! Обговорился. Всю жисть служил у барев. Тьфу! Вот так по-привычке! Чёрт бы их побрал эксплуатариев энтих!―стал неловко, путая слова, извиняться за промах старый швейцар семидесятилетний Осип Гордеевич.

Меланья, толстенькая гардеробщица бросилась к начальству и приняла шапку, шарф и пальто. А букетик цветов нежно перехватил Осип, повторяя постоянно:

―Вы уж извиняйте дорогой товарищ за оговорочку. Старческая привычка. Уж не прогневайтесь! Вы не барин! Обговорился. Язык треклятый!

Ипполит добродушно похлопал по плечу Осипа и серьёзно произнёс:

―Ничего, со мной это можно, но будьте осторожней с другими. Я то всё понимаю, а вот другие? Могут не понять.

Тут Ипполит сделал паузу и глазами показал куда-то вверх, намекая, что не приведи Господь, назвать барами господ повыше, чем он.

Осип передал цветы Ипполиту и заискивающе вопросительно стал смотреть ему в глаза, ожидая вопроса.

―Вот что, я здесь по делу! Ну, как бы инкогнито. Поэтому прошу руководству, ну начальству вашему ничего не докладывать.

И продолжил:

―А скажи-ка мне старик, как мне найти Елену Марковну? У меня к ней партийное и важное дело,―смутившись, договорил человек из райкома.

―А понимаю,―хитро с ленинским прищуром посмотрел на Ипполита Осип Гордеевич, переведя взгляд на букет цветов. И быстро ответил:

―Ленка, что-ли? Марковна? Скажите тоже! Наверное, на втором этаже, а может и на третьем. Оне ведь шустрыя! Бегает по кружкам и по энтим сексыям. Соплюха, а во всё вникает. Молодец девчина!

―Ну-ну, спасибо! Пойду, поищу,―и уже, говоря на ходу, Ипполит двинулся к парадной лестнице, пытаясь незаметно подняться на второй этаж.

А в это время в доме культуры всё двигалось, бегало, шумело: люди культуры работали, готовились порадовать нас зрителей, хотелось бы сказать нас благодарных зрителей, своим творчеством.

Не успел инструктор скрыться из вида, как Осип, забыв свои обещания по сохранению его инкогнито, но, блюдя свою швейцарско-лакейскую преданность, и честно говоря, не понимая смысла этого буржуйского слова «инкогнито», быстро набрал внутренний номер телефона приёмной директора.

На другом конце провода ответил мужской голос.

―Слушаю! Секретарь временно в отсутствии. У аппарата Кольцов.

―Гриша! Это Осип! Срочно передай Серафиму, что пришёл энтот из райкома―Ипполит Григорич с Осколками. С проверкой. И главное―хочет скрытно остаться энтим, как его―инкогнитом. Короче, просил никому ничего, слышишь Гриш, не говорить. Срочно передай Иванычу.

―Передам! А он что? Куда пошёл?

―Дык, к Ленке твоейной с цветками. Но говорит, что по партейному делу,―отчеканил верноподанный любому режиму вахтёр и быстро положил трубку.

―Вот так да?!―загорелась ревностью душа Григория.

―Что же делать?―быстро стал соображать претендент на руку и сердце Леночки и по совместительству невольный конкурент одного из лучших представителей партийного режима из состава районного звена среднего масштаба и розлива.

Запыхавшись, вбежала в приёмную Бурыгина и сходу затароторила:

―Ну, чё? Никто не звонил? А то в последнее время замучили звонками Серафим Иваныча. Ладно бы из ЦК. А то мелочь всякая! Звонют и звонют! То из профсоюзов, то из жэка, то, чёрт знает, откуда―из общества какого-то знания! Представь? Работать не дают!

―Не, ничего такого, ну, в смысле звонков не было,―не замечая Антонину, задумчиво, думая о своём, машинально ответил Кольцов, выходя из приёмной.

―Малахольный какой-то! Ничего нельзя попросить!―удивлённая показным равнодушием Кольцова возмутилась Тося. Она укоризненно посмотрела в спину Гриши, который, как робот-призрак вышел из приёмной.

Он решил оставить всё в тайне и разузнать у Ипполита его намерения. Кольцов решился встать на его пути, намереваясь преградить доступ к своей возлюбленной. Естественно, он хотел представиться Ипполиту другим человеком, так как райкомовцы, привлечённые к проверке, прекрасно знали о любовной интрижке комсомольцев, как на верхах называли всуе их чистую и светлую любовь.

Ипполит шёл на ощупь, не зная куда сунуться, какую открыть дверь.

Он спросил первого попавшегося на пути человека, как и где, найти Крылову? Человек бежал, явно куда-то торопился и махнув неопределённо рукой вверх и в сторону, скрылся в ближайшем помещении, где на двери была размещена табличка «Секция акробатических танцев». Подумав немного и посмотрев на дверь, Ипполит решил туда не заходить, а пошёл вперёд, в том направлении, который задал ему быстро скрывшийся бегущий человек. Вот тут-то и произошла историческая встреча Ипполита с Гришей Кольцовым. Кольцов ранее видел издалека Ипполита, но последний с ним не сталкивался, даже случайно и не был с ним знаком, и поэтому не подозревал, с кем его свела судьба.

―А! Ипполит Георгиевич! Очень приятно вас снова видеть у нас в доме культуры,―смело взял инициативу в свои руки Григорий Ефимович.

―Спасибо, но извините, я с вами не знаком,―ласково ответил Ипполит.

―Конечно, не знакомы. Но кто же вас-то не знает? Сам райком занимается нашим делом. Поэтому разрешите представиться.

В этот момент Кольцов замолчал, и театрально выдержав небольшую паузу, размышлял, как и кем бы представиться. Необходимо было, чтобы Ипполит не знал бы этого человека, так как многих в процессе расследования, хотя бы по-фамильно, он слышал и лично знал. Поэтому в этом нельзя было промахнуться.

―А лучше вообще представиться несуществующим человеком, вымышленным, так сказать, наподобие подпоручика Киже из времён царствования императора Павла Первого,―весело решил непростую задачку Григорий Ефимович.

―Я заместитель Крыловой по хозяйственной части. Наверное, слышали о такой?―небрежно хамовито и нагловато выпалил Кольцов.

―Спартак Спиридонович Кульков,―первым протянул руку для знакомства Кольцов, он же ставший в один миг Кульковым.

―Очень приятно! Вяземский-Осколков―ответственный работник райкома партии Бабушкинского района города Москвы,―нарочито официально и с явным удовольствием проговорил райкомовец, радуясь нечаянной встрече и случайному знакомству с тем человеком, кто приближён к самой Крыловой, да и по интонации не очень-то её жалует. Значит ему не соперник.

А у Гриши были свои цели. Ревность диктует свои правила игры и свои законы, и он больше ничего не придумав толкового, решил в нехорошом свете представить свою любимую, чтобы, тем самым отвратить от неё человека из райкома.

―Я думаю, вы ищите Серафима Ивановича? Я правильно понял ваш визит. Да и цветы, наверное, нашей прекрасной Антонине Антоновне! Не правда-ли? Я всецело поддерживаю нашего директора в его усилиях по наведению дисциплины в доме культуры. Давайте я вас провожу,―и быстро, не спрашивая согласия, взял Ипполита за локоть и стал упорно двигать его в сторону кабинета Огурцова.

―Да, да, конечно, я к Серафиму Ивановичу обязательно зайду, и цветы, конечно, для вашей милой секретарши. Но, я бы хотел сначала выяснить у вас кое-что,―залепетал смущённый Ипполит, попавшись сразу в ловушку лже-Кулькова.

С одной стороны, он надеялся, чтобы его истинные планы проникнуть инкогнито к Крыловой остались в тайне. Это его радовало! А с другой стороны, огорчало, что встреча с вручением цветов любимой, откладывается на неопределённое время. Но, опять же есть возможность всё выяснить у этого подвернувшегося так, кстати, милого человека многое о Леночке.

―Спартак Спиридонович, можно у вас узнать кое-что исключительно в целях обьективного расследования вашего дела о комсомолке Крыловой. Ну, и о других естественно ваших работниках: о Кольцове, Усикове, Кубанцеве.

―Конечно, пренепременно! Я готов, всё, что знаю, доложить,―заискивающе, с артистической убедительностью сыграл роль лже-Спартак.

―Отойдёмте в сторону. А вот и свободный кабинетик. Здесь только-что, закончили репетицию наши артисты,―быстро проговорил Кольцов, показывая на дверь с табличкой «Секция акробатических танцев».

―Давайте зайдём, чтобы нам никто не помешал, дорогой Ипполит Георгиевич. Мало ли что!―и несколько жестковато повлёк за собой инструктора, затаскивая его в свободный кабинет.

Григорий Ефимович явно торопился, чтобы «рыбка не сошла с крючка», а то вдруг в коридоре окажутся те, кто знает его и райкомовца. Да, таже Крылова, не говоря уже об Огурцове и других домокультуровцев или домочапаевцев. И обман может сразу же и раскрыться. Кольцов боялся своего разоблачения, поэтому свободное помещение оказалось как нельзя кстати.

―Садитесь, Ипполит Георгиевич! Я вас внимательно слушаю,―заинтересованно, даже сверх того прошептал лже-Кульков.

―А почему вы шёпотом?―также вполголоса спросил Ипполит.

―Ну, я так понимаю, что ваш визит носит секретный характер. Вы же из райкома? По заданию? А партийные органы пустяками не занимаются. Не правда-ли? А у стен, знаете-ли, есть уши. А у вас ведь дело серьёзное. Расследование, да ещё и политическое.

―Да, вы совершенно правы!―шёпотом заговорил, соглашаясь с Кульковым Ипполит.

―Из ЦК звонили, интересовались!

―Вона! Даже из ЦК?―невольно присвистнул ошарашенный Кольцов, немного струхнув. А было от чего! Всего то, как вы помните, прошло четыре года со дня смерти отца всех народов и всего прогрессивного человечества, лучшего друга детей и физкультурников.

―Лев Моисеевич лично поручил мне во всём разобраться и доложить, опять же сугубо лично только ему.

―Понимаю,―по лакейски убедительно пролепетал лже-Кульков.

―Вы комсомолец, Спартак Спиридонович?―глядя прямо в глаза, задал вопрос Ипполит.

―Да, стаж уже более восьми лет. А что?

―Это хорошо, тогда я вам могу всецело доверять,―удовлетворенно проговорил Ипполит и, устроившись удобно в кресле, стал продумывать вопросы в отношении Крыловой, чтобы так их задать, чтобы они не вызывали нималейших подозрений у собеседника на счёт его истинных намерений к этой девушке.

―Вы давно знакомы с комсомолкой Крыловой?― вкрадчиво полушёпотом задал первый вопрос райкомовский следователь Вяземский, он же Осколков.

―А что?

―Так надо!

―Понятно! Да, вот уже будет скоро три года.

―А исполняющего обязанности, Серафима Ивановича?―как бы, для обьективности допроса-расследования задал второй, отвлекающий от Леночки, вопрос Ипполит.

―Да, вот уже будет полгода, как директор Мышкин серьёзно приболел. Вот Огурцова и знаю с этого момента. Да, вы не сомневайтесь Ипполит Георгиевич, я всегда был заодно с партийными руководящими органами. Вы можете всецело мне доверять!―соврал лже-Спартак, он же лже-Спиридонович, он же лже-Кульков, и он же настоящий комсомолец Григорий Ефимович Кольцов.

―Это хорошо, что вы с Огурцовым нашли общий язык! Хотя, если по правде, Огурцов перегнул палку. Доклад в новогодний вечер―явный перебор, но, как считают наверху это не что иное, как творческий поиск новых форм партийной работы с массами, что сейчас поощряется. Ну, а срыв доклада, да ещё с похищением важного документа и прочим―это уже архисерьёзно, политически серьёзно. Вы понимаете?―убеждая в первую очередь себя, а затем уж и Кулькова-Кольцова вполголоса закончил свою малоубедительную речь человек из райкома.

В пространстве большого помещения повисла пауза, которая сопровождалась внимательными взглядами―глаза в глаза―Ипполита и Григория. Что говорили эти взгляды? Можно только догадываться. Но было ясно видно, что Ипполит доверился Грише, а Гриша, как прирождённый артист, по-холопски услужливо и естественно, не перегибая палки и не переигрывая, ждал указаний от партии, которые он с превеликим удовольствием исполнит.

На самом же деле ревность рвала на куски душу Кольцова. Он же любил Елену, по настоящему любил! А тут соперник! Врал, опять же защищая свою любовь и творчески воплощая роль холуя-лакея, опять же по этой причине. Простим ему эту временную вынужденную слабость. Делал он это не со зла, а из ревности, которая, как мы знаем, портит человека и конечно, не в полной мере оправдывает нашего героя-любовника. Слаб человек!

―Я слушаю вас,―первым нарушил невольную паузу Кольцов, нежно по-панибратски затронув руку уполномоченного по делу.

―Ах, да!― очнулся и вернулся из небытия Ипполит и сразу спросил:

―Ну, а что вы можете сказать о комсомолке Крыловой?

―В каком смысле?―не понял вопрос лже-Кульков.

―Я имею в виду, что она за человек, какой организатор? Она же отвечает за культурно-массовую работу?

―Хороший человек! Говорю, как на духу! Но, как и у любого хорошего человека у неё есть крупные недостатки.

―Вот вот, про недостатки,―заторопил Гришу проверяющий.

―Ну, например…,―тянул резину Григорий, стараясь найти крупные недостатки у своей любимой, у которой, опять же по-мнению Кольцова их и не было. Вот задачка с тремя неизвестными?

―Я бы отметил вот такой. Любит она всё современное. Люди ещё не осознали что к чему? Вышестоящие органы ещё не одобрили, а она уж всё пробует, внедряет, сеет разумное, старается. Чего-чего, а без разрешения сверху, что может получиться? Не порядок, хаос, самодеятельность, в конце концов!―тут Кольцов остановился, соображая, чем бы подкрепить только что сказанное.

―Ну, вот любит она, чтобы молодые люди носили бабочку. Так вот ещё непременно красного цвета! Говорит, что бабочка―это ближе к культуре, а галстук―официоз, терпеть не может. Или ещё,…―и сочувственно посмотрев на чёрные брюки и ботинки Ипполита, продолжал творчески развивать тему недостатков и активно вводить в заблуждение партинструктора.

―Не любит и чёрного цвета. Вот ботинки любит только жёлтые или светло коричневые. Видите, и мне пришлось угодить ей. Начальник как никак! Пришлось и мне сменить обувку,―и Кольцов показал на свои светлокоричневые ботинки с полуовальным носом, в которых, как вы помните, он засыпался, когда разыгрывал перед Леночкой роль якобы своего дедушки, в первой, так сказать карнавальной ночи, того ещё 1956 года.

―На, а брюки только бордовые и по последней моде―в трубочку и непременно короткие, чтобы видно было носки. А носки только оранжевые или белые, чтобы всё виделялось. Вот какие причуды у моего начальничка. Вынь и положь! Даже смотреть не будет, если кто архаично одет в чёрный строгий костюм с галстуком и обут в такие же ботинки. Это просто её бесит и отталкивает. Причёску опять же любит непростую, а обязательно с бобриком и с подбритыми висками,―закончил-выпалил всё, что смог придумать Григорий, немного даже вспотев от вранья.

Он никогда не врал и в жизни был серьезным и принципиальным человеком, но не без доли здорового юмора.

Ипполит, от удивления широко выпучив глаза, слушал, веря и не веря, искоса, как бы со стороны, посматривая на себя. Ботинки чёрные, носки получёрные, брюки чёрные длинные и прямые, галстук синий, но опять же не красная бабочка. Про причёску он даже и думать не мог. Причёска была у него самая простецкая, но зато аккуратная и симпатичная. А, в общем-то, Ипполит одевался модно и тщательно следил за собой, частенько заглядывал в зеркало, как капризная девушка. Благодаря уходу за собой и своему исключительно высокому росту он производил весьма приятное впечатление на окружающих и был во всех отношениях симпатичным молодым человеком. Он объективно выигрывал во внешности у Гриши Кольцова. Но любовь, как говорится, слепа, полюбишь и.… Здесь мы продолжать не будем, а посмотрим, что же происходило дальше между конкурентами на нежную руку и верное сердце Елены Марковны Крыловой.

А Кольцова, как говорится, понесло! Воображение заиграло, и он стал всецело верить тому, что говорил. Правда и вымысел причудливо смешались, и смело вместе ворвались в настоящее.

―А вообще она неплохая девушка, но уж очень легкомысленная.

―Что, вы имеете в виду?

―Да то и имею, что глазам-то я своим верю. Вижу и чувствую! Уж часто она на репетициях в драмкружке, когда особенно проходят и проигрываются любовные или около любовные сцены, позволяет себе то, что я бы никогда не позволил.

―А что? Конкретно?―заёрзал в кресле Ипполит весь, превратившись в одно большое ухо.

―Целуется она часто, надо―не надо, а вот сколько раз я замечал, часто уж очень входит в образ молодой и влюбленной девицы. Ладно бы раз, так по несколько раз проигрывают одну и ту же сцену. Репетирует! И всё с поцелуями! Вот я и думаю, что это неспроста?

И тут уж совсем дико, по-звериному разыгралось воображение лже-Кулькова, и он взапальчивости выкрикнул:

―Мне то всё равно, а вот её Гришка Кольцов, даже один раз ворвался на сцену, стал от ревности кричать, что они не так играют и целуются. Приревновал её к искусству, к мельпомене, так сказать. Потом говорят, наедине устроил ей разнос. Но это только говорят, врать не буду, сам не видел. Вот такие дела,―повисла небольшал пауза.

Ипполит осторожно спросил:

―Ну, а с этим Кольцовым у них очень серьёзно?

―О! Любовь! Обоюднейшая! Души друг в друге не чаят. Но, я вас хочу предупредить. Ну, мало ли чего, дело молодое. Гришка ревнивец, каких поискать! Отелло в квадрате, нет в кубе! Всех отшил от Марковны. Не терпит соперников. Зверь в штанах!―захлебываясь, полностью погрузившись в роль, моноложил, ревнивый Кольцов.

―Ну, это мы ещё посмотрим?―непроизвольно, невзначай для себя, вспыхнул Ипполит. Сказал неосознанно вслух, чем выдал свои тайные планы, а когда осознал, что это услышали, быстро добавил:

―Я хочу посмотреть, какую роль в деле срыва доклада сыграл этот ревнимый Отелло. Раз он так близок с Крыловой, то он и есть её главный помощник, а может быть и идейный вдохновитель.

―Точно!―обрадованно воскликнул лже-Кульков, уже гордясь тем, что его так высоко подняли в его же глазах.

―Правильно! Я вдохновитель! И пусть меня карают по всей строгости партийных законов, а не мою Леночку!―героико-патетически подумал влюблённый Кольцов.

―И вот ещё! Мне тут доложили о нестандартных, нетиповых отношениях Кольцова с неким дядей Васей.

―А что доложили?―непонимающе, заморгал от неожиданности Кольцов.

―Не понимаю? Дядя Вася―наш полотёр. Фронтовик! Имеет награды.

―Да вот, видели их целующими в коридоре. И говорят, что этот ревнивец Кольцов уговаривал дядю Васю поцеловать его. Хотя потом он оправдывался перед ним же, что это он репетировал роль.

―Кто? Дядя Вася?―переспросил Ипполита Кольцов.

―Да нет! Кольцов ваш! Не понимаю, что за роль может быть, когда два мужика целуются? Не знаю, знает ли об этом увлечении Леночка Крылова? Вот будет сюрприз для Кольцова, когда раскроют его двойную жизнь. А вы ничего такого не слышали? А может и видели? А? Спартак Спиридонович? Вспомните, это же очень важно! Тут уж статья, да не простая, а уголовная! Мужеловство!―настырно и решительно стал давить на опешившего Кольцова уполномоченный из райкома.

―Да нет, ничего такого я за собой не замечал!―нечаянно промычал лже-Кульков.

―Да вы то здесь причём? Я о Кольцове.

―А, о нём? Да я думаю, что всё это враньё! А если и было что, то, конечно, да я уверен, он репетировал, готовился к выступлению в новогоднем концерте.

―Да, нет! Я проштудировал подробно весь сценарий вечера, любезно предоставленного мне Огурцовым. Там, даже близко не было сцен с участием Кольцова и дяди Васи. Он весь вечер был ведущим, объявлял номера, ну, и шутил там и всё такое. Нет, здесь покопаться надо! Люди искусства иногда падки на такие дела. Были случаи и похлеще!―задумчиво проговорил Вяземский-Осколков.

Лже-Кульков, он же, Кольцов был ошарашен и не знал, что сказать в свою защиту по этому случаю. Получалось не очень хорошо! Этот чудовищный бред может дойти и до Леночки. И от кого? От самого райкома! И этот бред сивой кобылы будет облечён в правильные слова, фразы и обороты. Хрен отмоишься!―мрачно нарисовал в сознании неприглядную перспективу будущего Кольцов.

―Давайте сделаем так! Вы мне поручите переговорить с этим полотёром дядей Васей и всё выяснить, так сказать, исходя из прямого контакта. Я его хорошо знаю. Он, если что и было, мне расскажет. Вам-то соврёт! А я у него в доверии. С бутылочкой всё выложит, что и как, и где тут правда. Хотя я уверен целиком на сто процентов, как себе, что тут Гришка не причастен.

―Вот это хорошо, Спартак Спиридонович. Я уж и не знал, как к этому щекотливому дельцу подступиться. Ну, а вы мне помогли и на многое раскрыли глаза, особенно на личность Крыловой и Кольцова,―Ипполит благодарно затряс руку лже-Кулькову, радуясь, как, кстати, подвернулся этот милый добрый услужливый молодой человек-душка!

Умильно улыбаясь, Кольцов заверил, что очень будет рад выполнить поручение партии и самого Вяземского-Осколкова, приближённого к святая-святых, к товарищу Пропагандову и к ЦК…. Но с небольшой оговоркой.

―Ипполит Георгиевич! Я хочу, чтобы наш разговор с вами остался в тайне. И вообще, как-будто мы и не встречались, и не знакомы. Вы даже не знаете меня, и что Кулькова такого, нет в дэка. И нигде бы, не упоминали мою фамилию. Мало ли что! Мне же работать. А я уж расстараюсь на совесть, разобьюсь в лепёшку, всё сделаю как надо. Я могу надеяться, Ипполит Георгиевич?

―Конечно, конечно, Спартак Спиридонович,―закивал головой инструктор райкома и направился к двери.

―Вы куда?―испуганно шёпотом проговорил лже-Кульков, думая, что инструктор направился с цветами к Крыловой.

―Как куда? В приёмную Огурцова. Цветы вручить Антонине Антоновне,―озадаченно проговорил Ипполит.

―Да вы что? Я думаю, не стоит светиться. Вы можете помешать моей миссии! Вы и так всё знаете! А будете знать ещё больше, от меня. Что даст вам ещё один визит к Серафиму Ивановичу? Я теперь ваш тайный помощник. А цветы? Я найду повод передать их Тосе Бурыгиной. Лучше вам остаться сегодня незамеченным. Инкогнито! Как вы и хотели!

―Согласен! А как же вахтёр?―переспросил Ипполит.

―Я всё улажу! Ведь больше вас здесь никто не видел!?―уверенно парировал Кольцов.

―А гардеробщица? Меланья, кажется?―не сдавался Ипполит, но, всё же радуясь попыткам лже-Кулькова оставить его визит тайным, как он в принципе этого и хотел.

―О, это ещё проще! Не переживайте! Идите сразу к гардеробу. Ни с кем не разговаривайте, не останавливайтесь и быстро за дверь дэка. Я иду вперёд. Всех предупрежу. Давайте цветы. Я их оставлю здесь и всё сделаю сам,―как заправский революционер в подполье чеканил слова Кольцов.

―Так значит ровно через пять минут, вы выходите и идёте в гардероб, одеваться. Сверим часы!―Григорий обнажил руку и посмотрел на часы.

Было 20 часов 46 минут. Ровно 46 минут длился визит инкогнито уполномоченного из райкома по расследованию политического дела в доме культуры имени комдива В.И. Чапаева. Время на часах Ипполита совпадало со временем на часах Кольцова. Время настоящего и будущего пересеклось!

Кольцов быстро сбежал к Осипу Гордеевичу и Меланье, строго предупредив их, что лишних вопросов не задавать особой особе из райкома. Его, Кольцова не называть ни по фамилии, ни по имени, ни по отчеству, ни по должности. Вы ничего не знаете. Быстро одеть и перепроводить со всеми почестями к выходу, не забыв ласково попрощаться.

Кольцов спрятался в нише за колонной в тени, продолжая наблюдать за операцией. Ипполит, надо отдать ему должное, как профессиональный революционер-якобинец, которого разыскивают не менее профессиональные шпики, быстро оделся и скрылся за парадной дверью дома культуры, услышав вдогонку слащавые слова прощания вахтёра и гардеробщицы.

―До свиданьице! Будем рады вас ещё раз принять, дорогой товарищ! Приходите!

Слова гулко прозвучали в фойе. Но, слава Богу, не донеслись до ушей Огурцова, который, как раз в это же самое время, важно спускался по центральной парадной лестнице с намерением окончить свой затянушийся рабочий день торжественным выходом из «чапаевки».

―Пронесло!―выдохнул Кольцов и вышел из тени прямо перед носом Серафима Ивановича.

―Добрый вечер, Серафим Иваныч! С окончаньицем вас рабочего дня с!―шутливо проговорил довольный Кольцов, провожая взлядом важную персону.

Огурцов свысока посмотрел на Кольцова и молча вышел из дома культуры.

―Вот ещё здороваться со всякой мелочью! Да ещё и с заговорщиком,―хмыкнул про себя Огурцов, и, бурча себе под нос незамысловатую мелодию, бодро зашагал домой.

А на следующий день у Тоси Бурыгиной на столе появился красивый букет Ипполита, который её взволновал и озадачил.

―Кто, что? Зимой, живые цветы? От кого?―вопросов было больше, чем ответов. Нет, ответов пока вообще не было. Записки, то же. Но были догадки! Ах, Тося, Тося!

―Неужели, так романтически и тайно ухаживает за мной сам Серафим Иванович!―мечтательно озвучила одну из догадок, наивная, простая девушка Тося, вдыхая всей грудью чудесный запах и свежесть живых, но, увы, вчерашних цветов.

Внимание к её персоне высокого начальства распирало самосознание деревенской девушки, пьяня и кружа голову и душу.

Бедная, бедная Тося!

Сцена семнадцатая.

ИСХОД.

ТРЕТИЙ ВИЗИТ ИППОЛИТА.

Наступила весна. Март вступил в свои права и первый весенний праздник Восьмое марта стучался в каждый дом, включая и дом культуры. К международному женскому дню творческими силами дома была подготовлена премьера: оперетта «Фиалка Монмартра».

Огурцов вызвал Антонину и приказал срочно на премьеру «фиалки» восьмого марта пригласить контрмаркой инструктора райкома партии Вяземского-Осколкова.

―Слушаюсь, Серафим Иванович!―отчеканила Антонина, посмотрев томным взглядом на Огурцова.

В последнее время она вела себя как-то странно, даже не странно, а не- обычно. Глаза блестели, щёки горели румянцем, а взгляды были какими-то туманными с поволокой, обещающими продолжение чего-то?! Она смело вскидывала глаза, смотря любовно и с жаром на Серафима Ивановича, обжигая его взглядом. И затем также загадочно быстро уводила взгляд. Такое необычное поведение стало наблюдаться у неё после того, когда на её столе в приёмной неожиданно появился прекрасный букет живых цветов. Зимой?! Откуда, от кого? Она ни на минуту не сомневалась, что это был знак внимания со стороны директора. А ещё от кого? В доме культуры у девушки Тоси близко никого не было из той мужественной половины человечества. Несмотря на молодость, её мощная фигура большого формата и крепкой костью, лицо с явным оттенком наивной деревенской глупости не привлекали молодых людей. Но природа брала своё, и она страстно хотела, нет, рвалась любить. И была готова! Но было некого. Конечно, всех больше ей нравился Гриша Кольцов. Но, увы! Он уже был по уши влюблён в Леночку Крылову. Да, если честно, то в неё был влюблен практически весь мужской состав дома независимо от должностей и возрастов. А почему практически все? А не поголовно все? А потому, что был один человек, который её мягко сказать не только не любил, а не воспринимал и люто ненавидел, и где-то боялся! Этим человеком был, как вы догадались никто иной, а наш незабвенный Серафим Иванович.

Другие мужчины Тосю не интересовали, и даже не то, что совсем не интересовали, а то, что она по-женски чувствовала, что они для неё не по зубам и она их не привлекает. Потому-то определённая стена разделяла Тосю и мужчин. И тут вдруг зимой на столе букетик живых нежных цветов. Это было очень неожиданно и она, сделав единственно правильный по её мнению вывод, что это Огурцов, она все свои силы молодой страсти направила на этот неожиданно открывшийся объект. А что? Огурцов был не молод, но и не стар. Брачными узами он связан не был. Да и должность привлекала Тосю даже больше, чем всё остальное. Одним словом начальник, её прямой начальник Огурцов и этим для Антонины всё было сказано. Деревенская душа простой неизбалованной девушки инстинктивно потянулась к недалёкому и малокультурному Огурцову. Она наивно для себя водрузила образ своего начальника на высочайший пьедестал, наградив его теми качествами, которых у него никогда не было. Но для Тоси эти выдуманные качества были настоящими и правдишными, как она частенько любила говорить всуе среди своих подруг. Она незаметно для себя влюбилась в начальника, а катализатором проснувшихся чувств явился незамысловатый букетик цветов Ипполита, который, как мы знаем, предназначался милой и прекрасной девушке, но другой.

Антонина бросала томные влюблённые взгляды на директора, надолго задерживая их на предмете страсти часто и громко вздыхая. Она вся светилась радостью, загоралась надеждой, если директор заговаривал с ней ласково доверчиво и просил что-либо сделать. Она летала на крыльях, как говорится любви! Это необычное поведение заметил и Серафим Иванович. Сначала он не принимал этих настойчивых влюблённых взглядов на свой счёт. Но потом постепенно сообразил, что Антонина лично к нему так неравнодушна и явно проявляет интерес к его персоне, что естественно ему стало приятно. Какому мужчине, да ещё в возрасте не будет приятно сознавать, что молодая особа к вам неравнодушна, даже и та, внешность которой не очень. Но Огурцову больше даже нравилось то, что когда он говорил иногда, надо смело сказать явные глупости и несуразицы, Бурыгина ловила его каждое слово, открывая от удивления и удовольствия рот. Это было очень трогательно и по-деревенски естественно, что подогревало самолюбие Огурцова. В душе рождалась сладостная мысль, что есть люди, которые его слушают с таким вниманием, понимают, и главноё во всём с ним соглашаются. Это было приятно и придавало силы продолжать рьяно руководить сложным творческим коллективом, который в большинстве своём состоял не просто из работников-исполнителей, а из образованных и интеллектуальных людей.

При разговорах с Серафимом Ивановичем она постоянно переводила разговор на цветы, как бы невзначай говоря, что вот не знает, как и от кого неожиданно появился букетик живых цветов, да ещё и зимой.

Огурцов сначала резко обрывал её, но затем у него проскочила смелая догадка о том, что Тося неспроста так постоянно спрашивает об этих странных цветах. Но, так как никто добровольно не признавался и не проявлялся, то директор решил схитрить и уже в следующий раз раскололся.

―Да, я совсем забыл! Кажется, я заказывал живые цветы для оформления сцены в связи с премьерой «фиалки». Но цветы, наверное, не подошли, и таким образом попали в приёмную. Ну, если они вам нравятся, то я не против, чтобы вы использовали их в интерьере приёмной,―по-чиновничьи проговорил смущённый Огурцов, покраснев до ушей и скрывшись быстро в кабинете.

Антонина Антоновна парила в небесах!

―Вот наконец-то всё и прояснилось. Он?! Я чувствовала, я знала, что от него. Но как он долго отнекивался, даже и сейчас сказал, что для интерьера. Лгунишка! Ну, это ничего не значит. Цветы всё равно достались мне. Не может сурьёзный человек, да ещё на такой большой должности, вот так запросто признаться во всём мне обычной деревенской девушке. А вдруг отказ! А он хотел действовать наверняка и постепенно шаг за шагом раскрывал свои тайные намерения,―думала про себя Тося, собираясь отнести в райком партии контрмарку для уважаемого Ипполита.

Вот какие события стали стремительно развиваться после того, как Гриша Кольцов тайно подложил букет цветов секретарше директора.

Ипполит получил контрмарку от Тоси Бурыгиной через неделю после его последнего посещения храма культуры. И это было очень кстати. Появился веский предлог для посещения «чапаевки». Он может попытаться встретиться и поговорить, и может быть даже уговорить Леночку о свидании в неформальной, так сказать обстановке более интимной и располагающей к любовной беседе.

Он вспомнил наставления Кулькова и стал мучительно думать, как ему одеться, чтобы понравиться предмету своего обожания.

―Где достать бабочку? Да ещё и красную! Брюки в трубочку! Я их с роду не носил. Да и при моём росте и должности как-то неудобно их надевать. Ботинки, кажется, Кульков обозначил их жёлтыми? Ну, это не проблема! Куплю! Носки белые или оранжевые! Можно найти. Да, ещё что-то? Что же? Забыл. Вспоминай!―Ипполит задумался и машинально посмотрел в зеркало.

―Причёска! Вот ещё, что надо сделать! Ну, это проще простого,―удовлетворённо хмыкнул Ипполит, взъерошив свои густые чёрные волосы, которые сразу сделали его вид молодёжным, раскованным, свободным и можно смело сказать, посмотрев ещё раз в зеркало незамыленным взглядом, что на вас смотрит молодой и наглый тургеневский нигилист, но больше похожий на современного пофигиста.

Ипполит развил невиданную деятельность для формирования того образа молодого человека, который должен, а он в этом был уверен, понравиться Леночке. Любовь, а особенно вспыхнувшая неожиданно, как говорят с первого взгляда, ослепляла молодого человека, даже такого осторожного, как Вяземкий-Осколков, выходца из бывших дворян, а в настоящем стойкого большевика-ленинца. Но она и окрыляла, заставляя опять же делать эти милые глупости, которые с годами нам кажутся такими наивными и трогательными.

Простим себе наши молодые глупости, несмотря на то, были мы членами партии или нет, занимали мы должности или нет! Люди они и есть люди, а уж потом всё остальное.

Если брюки Ипполит купил на барахолке, а ботинки в магазине, то с бабочкой оказались проблемы. Пришлось подключать не больше не меньше, а Большой театр оперы и балета. Бабочки в принципе были, но все чёрные, а вот красных― не было. Кто-то посоветовал, что в реквизитах Большого всё есть. И вот она удача―в руках у Ипполита через всякие задние ходы и полутайные связи та заветная красная бабочка, которая так нравилась со слов лже-Кулькова прекрасной Елене Марковне.

Вот и настал долгожданный день восьмое марта―день премьеры весёлой оперетты «Фиалка Монмартра» в доме культуры имени комдива В.И. Чапаева.

Серафим Иванович перед премьерой позвонил Ипполиту Георгиевичу и поинтересовался о его намерениях. Получив от него краткий утвердительный ответ: «Буду!», Огурцов засуетился и стал направо и налево давать указания всем, кто попадался под его руку. По прямому телефону из приёмной позвонил вахтёру и громко, так чтобы все слышали, приказал:

―Осип Гордеевич! Сегодня у нас будут важные гости из райкома. Так чтобы всё было на самом высоком уровне. Как только заявится―мне звонок. Лично будут встречать! Приберись и приоденься! И не ешь сегодня чеснок, а то прёт от тебя, как из пивной бочки!

―Серафим Иваныч? Будем начинать ровно в семь?―спросила Пульхерия Ивановна―артистка, играющая в оперетте восемнадцатилетнюю фиалку Монмартра, женщина лет пятидесяти с пышной грудью и большим толстым телом, стянутым корсетом.

Прима уже давно играла в опереттах очень зрелых женщин, глубоко бальзаковского возраста, и частенько милых и добрых бабушек и старушек.

Роль же фиалки была за Еленой! Но Огурцов настоял, что главную роль будет играть серьёзная, опытная, и главное, проверенная актриса, так как ожидаются гости из самого райкома. А он боялся, что молодёжь опять что-нибудь выкинет. Им терять-то нечего, как он любил говорить о молодёжи в целом. А мне есть что―должность и положение! Поэтому на премьере всё будет с тройной перестраховкой.

―Нет, начнём тогда, когда прибудет товарищ из райкома,―резко обрезал Огурцов и жёстко добавил:

―Надо понимать политический момент!

―А если он опоздает, что будем делать со зрителями?

―Ничего! Подождут! Не бояре! Здесь всё сурьёзней. Притом, что сам райком занимается нашим делом,―отрезал Огурцов.

―Вашим делом,―с усмешкой вставил Кольцов.

―Ну-ну, вы ещё поговорите! Мы посмотрим, как вы будете выглядеть, и говорить после бюро райкома,―нарочито громко и театрально продекламировал Огурцов.

―Ясно!―фиалка упорхнула по коридору, колыхая своим тучным телом.

Время подходило к семи часам, а звонка от Осипа Гордеевича всё не было. Телефон молчал. Часы громко и звонко отбили девятнадцать часов. С последними ударами курантов в приёмную фурией влетела Крылова.

―Товарищ Огурцов пора начинать! Почему задерживаемся?―выпалила Крылова.

―Спокойней Крылова. Куда торопиться? Немного подождём. Ждём гостей из райкома.

И тут в диалог непримиримо идейных людей ворвалась трель телефонного звонка с вахты. Огурцов сорвал телефонную трубку.

―Алло? Прибыл? Всё бегу. Принимайте! Приглашайте! Раздевайте! Я счас, мигом!

Серафим Иванович, грубо оттолкнув от двери Крылову, рванулся на встречу с Ипполитом Георгиевичем, на ходу бросая ценные указания.

―Как только мы зайдём в директорскую ложу, слышите товарищ Крылова, не раньше, начинаем. По моему взмаху открываем эту, как её портьеру.

―Занавес!―поправила Тося.

―Занавес, гардина! Какая разница! Учить меня будете!―возмутился Огурцов и быстрыми шагами рванул по направлению к гардеробной.

За ним семенила Антонина Антоновна, так на всякий случай. Может, что вдруг понадобится шефу. Не шутка! Райком партии не так уж часто, а если честно, то очень редко посещал культурные мероприятия на уровне районного дома культуры. А уж «чапаевку» старались вообще не замечать.

Вот Большой театр, Малый и прочие в этом разряде―это другое дело. Здесь, даже необходимо было светиться, чтобы тебя видели и считали, что ты культурный человек и тебе совсем не безразличны всякие такие театральные штучки. Ну, и конечно буфет―не последнее дело. В то время в центральных театрах Москвы буфеты были богатыми своим ассортиментом с приемлемыми ценами, да и коньячёк с хорошим вином не переводился. А в магазинах―очереди, которые состояли не из коренных москвичей, а из приезжих из близкого и дальнего подмосковья, да из тех, кто проездом возвращался в родные края нашей необъятной советской страны. Москва, как мёдом намазанная, манила к себе колбаской, сыром, рыбой, икрой и другой всякой всячиной, которая за пределами столицы была в огромном дефиците. И по-другому быть не могло. Иностранцев в Москву пускали, а вот в другие города Союза неохотно. А уж в промышленные центры по причине поголовной секретности вообще не пускали. Поэтому, чтобы не ударить в грязь перед империалистами в столицу свозили всё и в огромном количестве.

―Здравствуйте, Ипполит Георгиевич!―ласково пролепетал Огурцов.

―Ах, извините меня! Я немного опоздал. Наверное, премьера уже началась?― тоном извиняющегося человека проговорил инструктор райкома.

―Ну, что вы! Без вас мы не смеем! Ждём с,―ещё слащавей расплылся в улыбке Серафим Иванович, слегка преклонив спину.

―Прошу вас! Раздевайтесь, снимайте калоши, проходите…,―и тут голос у Огурцова осёкся, когда он увидел под внешними одеждами, как говорят сейчас цельный прикид инструктора. Меланья только взмахнула руками и спряталась в гардеробе за шубами и пальто. Осип, с удивлением выпучив глаза, смотрел на Ипполита, глупо улыбаясь и ничего не понимая.

―Был ведь ране человек человеком, а сейчас попугай, да и только!―подумал вахтёр, расправляя руками седые усы.

―Прошу,―поправился Серафим Иванович.

―Что с вами товарищ Огурцов?―спросил озадаченный Ипполит.

―Нет, ничего. Калоши у вас, как у Суслова. Шикарные!―поперхнулся и, не глядя на инструктора, пробурчал Огурцов.

―Как-то случайно оказался рядом с Михаилом Андреевичем в Большом, в гардеробе. Калоши просто сверкали!―бессовестно превирал опытный администратор от культуры Серафим Иванович.

Да! Ипполит был вызывающе одет: высокая причёска бобриком, красная бабочка на шее вместо гастука, брюки узкие и короткие под дудочку. И, наконец, огненно-жёлтые солнечные ботинки с выдающимися светлыми носками. Такого не видели ещё никогда! Да и кого? Представителя партийной власти.

Ипполит, заметив испуганные взгляды Огурцова, успокоил:

―Я же не на работе! Я пришёл на праздник, сменив партийный стиль, так сказать, на более-менее классически-театральный.

Это он намекал на бабочку, ну и частично оправдывал свой необычный вид.

―У нас сейчас это поощряется! Творчески подходить не только к сугубо партийным делам, но и ко всему другому. Вот и к одежде. Надо менять формы. Ближе быть к народу, искусству, культуре!

―Понимаю, понимаю! Нам ещё до вас расти и расти! Ну, я имею в виду новые подходы, формы, как вы изволили метко выразиться,―ничего не понимая, проговорил смущённый Огурцов, провожая гостя в директорскую ложу для особо важных персон.

Ипполит видел, как от него шарахались люди. Он ловил их испуганные взгляды. Но были и удивлённо-восхищённые глаза, которым нравился новый свободный, необычный, вычурный стиль.

Здесь необходимо остановиться и пояснить нашему молодому читателю. Необычный вид Ипполита лёг на уже подготовленную молодёжную почву! Молодые люди хотели одеваться не только красиво, но и очень индивидуально, самобытно! Молодёжное движение, так называемое в народе «стиляги», как раз и началось с восьмого марта 1957 года с момента посещения Ипполитом Георгиевичем Вяземским-Осколковым дома культуры имени «Чапаева» и с последующим его разоблачением от внешних одежд, включая и «сусловские» калоши, а ля, «прощай молодость».

Вот так совершенно естественно, но случайно, из семени посеянного рядовым инструктором райкома партии, вырос замечательный плод― молодёжное движение «стиляги». И не было здесь и близко тлетворного влияния прогнившего запада, как тогда по любому случаю трубили в газетах и журналах, оболванивая и искажая мировоззрение советских людей. Это было своё, родное, национальное! И опять же родоначальником явления стала она―руководящая и направляющая! Правда, совершенно случайно, но по-другому, в те приснопамятные времена быть не могло!

Ну, это к слову, чтобы, так сказать всё-таки, отметить и положительные моменты исторического визита Ипполита в дом культуры. Нельзя же в конце концов всё охаивать, что было в то коммунистическое и советское время―время страданий и надежд, веры и безверия, побед и поражений.

―Заходите!―открыв дверь в директорскую ложу, пригласил Огурцов невольного лидера нового молодёжного движения инструктора местного райкома.

Тося попридержала дверь и хотела сунуться за директором, но последний резко отрезал:

―Ты то куда? Соображай!―и закрыл за собой дверь.

―Присаживайтесь, дорогой Ипполит Георгиевич. Изволите начинать? Можно давать команду?―спросил Огурцов.

―Можно!―уже без тени сомнений и каких-либо ритуальных извинений, небрежно, но важно через губу разрешил Ипполит.

Серафим Иванович махнул кому-то рукой в сторону сцены и сразу же стал открываться занавес, сшитый из тяжелой портьерной ткани.

Зрители бурно зааплодировали, до этого изнывая в неведении и не понимая, почему задерживается начало премьеры. Занавес зашевелился и поехал в обе стороны, обнажая начинку сцены. Да, если театр начинается с вешалки, спектакль с открытия занавеса, то впечатление от увиденного всегда зависит и от хорошего буфета.

С открытием занавеса зашевелился дирижёр. Быстро взмахнув руками, он заставил заговорить на музыкальном языке оркестр. Полилась приятная во всех отношениях музыка. Но Ипполит её не слышал. В его голове всплыла другая мелодия, навеянная мыслями о прекрасной Елене!

В пустынной задумчивой ночи,

В усталых глазах фонарей

Зима мне весну напророчит

И много расскажет о ней.

.

Опустит прохладные очи

И скажет, что этой весной

Полюблю, полюблю тебя очень,

Что будешь всегда ты со мной.

Однажды весна незаметно

Растопит мороз на окне.

На смену зиме беспросветной

Придёт снова солнце ко мне!

Эта музыка и слова пришли в голову Ипполита неожиданно из далекого будущего. В 1957 году их ещё в настоящем не существовало, но в душе Ипполита, именно они возникли, как отражение его любовных чувств. Душа рвалась любить!

Огурцов, расплывшись в улыбке, слащаво слушал вступление оркестра, краем глаз наблюдая за важным гостем. Ипполит же мечтая, куда-то улетел, и слушал оркестр, не слыша его.

Серафим Иванович осторожно тронул его за плечо и зашептал в ухо:

―Фиалка в оперетке моя номенклатура. Серьёзная женщина. Мать двоих детей и хорошо поёт. А что возрастом несколько не подходит, так это мелочи. Главное суть, содержание, а не формы. Правильно я мыслю?

Именно вот так было тогда. Всё серьёзно, политически выверено, спокойно, надежно, стабильно! Вертикаль власти! Всё под контролем!

―Молодёжь может выкинуть фортеля. Ну, там разрез большой сделать на груди или на спине, юбку задрать выше, чем дозволено. Ноги оголить!―продолжал держать отчёт Огурцов.

Ипполит с трудом вышел из зазеркалья и с трудом оторвался от очарования волшебных слов и чудесной мелодии. Не понимая, о чём бормочет ему в ухо Серафим Иванович, невпопад спросил:

―А? Что? Фиалка? Мать уже двух детей. Как? Она же в оперетте молоденькая девушка?

―Да, нет! Вы не так поняли! В жизни она мать, а в пьеске-то она, как по сценарию прописано―восемнадцатилетняя девица,―профессионально пояснил Огурцов, сняв окончательно волшебное очарование и развеяв невольные заблуждения Ипполита по фиалке.

―А не пригласить ли нам в ложу комсомольского вашего вожака Елену Марковну?―уже совсем некстати, неожиданно прямо предложил Ипполит.

На лице Серафима Ивановича повисла пауза с вопросом. Он ждал дальнейших, как ему казалось разьяснений.

И они последовали.

―Ну, я в процессе спектакля, хотел бы переговорить с вашей подпольщицей, чтобы время не терять. Дело, прежде всего!―неубедительно соврал Ипполит.

Огурцов, вполне удовлетворившись неубедительным разьяснением предложенной директивы, коротко ответил:

―Слушаюсь товарищ инструктор райкома. Понял! Вы её будете абгажировать,―хлестнул-прихвастнул иностранным словечком Серафим Иванович, как бы невзначай говоря-намекая, что и мы «не лыком шиты»!

Следовало, конечно, сказать ангажировать, что с французского означало приглашать, заключать контракт, что для Огурцова было бы полной неожиданностью, так как он считал, что это означает допрашивать, выяснять что-либо, да ещё и с пристрастием. Где уж он услышал это слово? Трудно сказать? Но по приданию искажённым оно пришло к нему от его отца Бывалова, когда последний, будучи в Москве на фестивале народной песни, дирижировал оркестром. Дирижировать―ангажировать―абгажировать! Пути Господни неисповедимы, даже и для Огурцовых―Бываловых. Его отец часто повторял-рассказывал сыну Серафиму о тех незабываемых днях, часах, минутах, когда с чудесной, никому не известной песней «О Волге» его творческий коллектив из Мелководска занял на конкурсе в Москве первое место. А главный приз был вручён ему лично, как руководителю делегации и дирижёру. По крайней мере, так искренне думал и рассказывал сыну товарищ Бывалов:

―Я их строго дирижировал! И все стояли по струнке и пели, что надо!

Про это историческое событие позднее был поставлен знаменитый фильм «Волга―Волга».

―Но всё в этом фильме было искажено, переврано и перевёрнуто. Абгажировали всё! Одни дирижировали, другие абгажировали,―постоянно в своих байках повторял Бывалов.

А после и вторая его жена Мелитина Ермолаевна Огурцова всегда авторитетно заявляла:

―Ох, уж энти киношники?! Никакого реализму,―и театрально запаузив и многозначительно помолчав, добавляла:

―Ничего социалистического и советского!

Она долгое время добивалась закрытия этого фильма, как задевающего честь и достоинство одного из маститых мастеров культуры её мужа Бывалова Ивана Ивановича.

Ну, это к слову.

Так вот, француское слово «ангажировать» плавно трансформировалось в светло-серой голове Огурцова в «абгажировать» (но совершенно для него с другим смыслом), чем иногда он и любил щегольнуть, выставляя себя знатоком мировой культуры и киноискусства.

Ипполит удивлённо посмотрел на Огурцова, но тот уже прытью выскочил за дверь, ревностно исполняя приказ работника из райкома. Всё, что по должности было выше Огурцова, а особенно по линии могучей и нерушимой, было для него свято, что и давало ему быть всегда на плаву в родной партхозноменклатуре. Такие тонули редко, можно сказать, единицы. Их бесконечно переставляли с места на место, то в культуру, то в сельское хозяйство, но они всегда находились у хорошей кормушки, несмотря на разнообразные кадровые перестановки.

―Абгажировать. Бр… Гадость, какая! Что он имел в виду?―задался вопросом, озадаченный Ипполит, а потом безвучно засмеялся, догадавшись, что это искажённое от ангажировать.

―Надо не забыть спросить, что он имел в виду? Очень интересно!―уже серьёзней подумал Ипполит.

―Надо же! И вот такая серость руководит нашей великой культурой,―сознавая своё явное превосходство перед незадачливым временным директором, подумал с досадой Ипполит.

Не успел Ипполит дальше развить и додумать свою правильную мысль, как в дверь просунулась голова Огурцова с немым вопросом на красном лице. Голос волшебно превратил немой вопрос в полугромкую фразу.

―Привёл! Ну что, заводить?

Ипполит кивнул головой и произнёс:

―Приглашайте, что значит, заводить? Как на допрос, что ли?

―А как же с?―недоумённо пролепетал озадаченный Серафим Иванович, напрямую связав, слово «абгажировать―ангажировать» с допросом.

―Да, и прошу Серафим Иванович оставьте нас вдвоём. При вас она будет скованна и не сможет всё рассказать на чистоту!

―Понимаю, понимаю, уже оставляю,―залебезил Серафим Иванович, с хитрецой поглядывая на Ипполита и потихому пятясь задом, удалился из ложи.

Он всё ещё не пришёл в себя от его ультрасовременного образа созданного ревностью, талантом и творческим вдохновением лже-Кулькова.

Не успела дверь закрыться за Огурцовым, как в ложу настороженно вошла Крылова.

Взглянув на Ипполита, она обомлела. Елена прямым взлядом обвела всю фигуру инструктора, как говорится с головы до пят и еле-еле удержалась от истеричного хохота.

А смеяться было над чем, так-как не забывайте на сцене премьерствовала оперетта «Фиалка Монмартра» во главе с пятидесятилетней примой!

Ипполит же прочитал всё по-своему и довольный произведённым эффектом шёпотом спросил:

―Не ожидали?―и придвинулся вплотную к Леночке. Схватив крепко за руку, он нежно её поцеловал, и как показалось девушке, бесконечно долгим поцелуем.

Ипполит глубоко задышал, и немного отодвинувшись от Крыловой, предложил ей присесть в кресло директорской ложи.

―Действительно, такого я ещё не видела!―проговорила ошеломлённая девушка.

―Вам не нравится?―задал прямой вопрос претендент на руку и сердце Крыловой, нарочито рукой поправляя красную театральную бабочку.

―Да, нет! Даже наоборот! Вы, в этом образе, естественно вписываетесь в сферу искусства и культуры. Как будто на сцене. Водевиль можно ставить!―последние слова, она, конечно, не сказала, но уж подумала это точно!

―Да, сейчас с нас партийных работников партия требует творческого подхода! Нацеливает искать новые образы и формы в общении с населением. Зачеркнуть всё плохое, что было при…,―тут он сделал паузу, думая произнести имя почившего вождя, но передумал и продолжил:

―Вы же помните, его полувоенный френч носила, подражая вождю, вся страна. А цвет? Серый и коричневый. А люди―его тень! Все типовые! Личностей не было, а был лишь сплошной культ личности. Но мы на двадцатом съезде партии, смело отмели антиленинский стиль руководства, осудили культ и прочее, что мешало нам успешно двигаться по пути к коммунизму. И вот теперь нам ничего не мешает двигаться вперёд, проявляя самостоятельность и творчество!―закончил с пафосом, увлекшийся риторикой Вяземский-Осколков.

Всё это он говорил вдохновенно, веря каждому своему сказанному вслух слову.

―Извините, если вы меня пригласили для этого, то прошу вас посетить наше очередное комсомольское собрание, и там это будет очень актуально и интересно,―холодно отреагировала на речь коммуниста комсомолка Крылова.

―Нет, ну что вы! Как вы могли такое подумать? Это я так к слову. А вот выступить у вас на собрании это даже любопытно! Мне ведь по долгу службы…,―Ипполита опять понесло и он, спохватившись, осёкся и просто сказал:

―Ну, об этом потом. А пригласил я вас, милая Елена Марковна…,―он замялся, не зная, что говорить.

Прямо сказать, что он её клеет, как-то неудобно. По делу Огурцова говорить нелепо. Да он и не хотел. Время только терять. И он неожиданно для себя спросил:

―Как у вас со-временем?

Леночка ухватилась за спасительную соломинку.

―Ох, мне надо бежать. Оперетта, премьера! Готовить выход актеров, ставить и контролировать осветителей, чтобы свет светил и громкоговорителей, чтобы звук звучал,―скороговоркой продолжала нести чепуху и говорить глупости от испуга Крылова.

―А давайте вечером, ну, после премьеры, сегодня у меня в кабинете. И всё вы сможете узнать, что хотите. Вы же по партийному делу? А сейчас, лучше посмотрите фиалку! Ах! Как она поёт!―фальшиво тараторила Леночка, вставая с кресла и направляясь к двери.

―Конечно, конечно! У вас же сегодня премьера! Не следует вас отвлекать. У вас же работа, а я отдыхаю, в гостях,―Ипполит встал, провожая до двери девушку.

―Значит до встречи, после премьеры. А можно я вас потом провожу?―забросил вопрос пылкий и настойчивый влюблённый Ипполит.

―Не знаю, посмотрим,―неопределённо, как и все кокетливые девицы, ответила комсомолка, спортсменка и вообще прекрасная девушка.

А что она могла сказать?

―Я непременно вас провожу!―видя неуверенность в ответе, пригвоздил своё намерение Ипполит и добавил:

―Непременно!

Ответа он не дождался, так как Леночка выпорхнула за дверь, оставив в ложе, запах нежных духов, по-крайней мере, так показалось инструктору.

А он, как завороженный продолжал постоянно повторять:

―Непременно! Непременно!

Ипполит был влюблён по уши, почему был и слеп, и глух, и глуп, но не нем. А всё, что связывало его с Леночкой, было для него священно и божественно.

Ипполит плюхнулся в кресло и стал наблюдать за событиями, происходящими на сцене. Фиалка пела, оркестр играл, кто-то бегал по сцене, разыгрывая незамысловатый сюжетец из французской провинциальной жизни.

Но это мало занимало инструктора. Он мечтал о предстоящей встрече с прекрасной Еленой. Его обнадёживали слова Крыловой. Девушка сама предложила встретиться с ним после премьеры.

―Да, образ сыграл свою положительную роль! Как она была поражена, увидев меня. Зря люди искусства думают, что только они умеют производить впечатление. Спасибо Кулькову! Ай, да Ипполит, ай, да сукин сын!―весело с необычайной лёгкостью рассуждал про себя Ипполит.

В его влюблённом воспалённом мозгу уже рисовались картины будущего. Как он будет каждый день встречаться с Леночкой, рыцарски ухаживать за ней, водить её в театры и кино, а иногда и в рестораны, и, наконец, нежно целовать её. И главное, ему будут завидовать коллеги по работе и непременно Вольноветров, да и просто мужчины, смотря с завистью на него, что с ним рядом идёт такая яркая и эффектная девушка. Одним словом девушка мечты!

―Ну а дальше? Дальше посмотрим. Не будем далеко заглядывать вперёд,―думая уже и о женитьбе, прервал свои мысли-скакуны инструктор, считая, что Крылова-то у него как жар-птица в кармане. Он в этом ничуть не сомневался.

―А что? Я красив, одет по последней моде, создал творческий современный образ, и главное, во вкусе Крыловой. Ну, и должность―работаю в райкоме, но это только начало. Двадцать семь лет―всё впереди!―оптимистично подумал самоуверенный Ипполит.

―Да, дело сделано, я её покорил! Она будет моей!―хотел на этом закончить размышления о приятном человек из райкома. Но мысль о желаемом бежала и бежала дальше, и он никак не мог сосредоточиться на спектакле.

―Вот позавидует-то Вольноветров. Да, Кэм Афанасич, вы со своими любовницами и рядом не стояли. И теперь уже вы будете ходить на плановые и на внеочередные партсобрания,―с удовольствием подумал Ипполит, глубоко погружаясь мыслями о грядущем.

Первое отделение подходило к концу. Ипполит в ложе оставался один и ему, как-то стало не по себе.

―Ничего себе. Где же этот Огурцов? Бросил, так сказать, партию!―огорчённо подумал Ипполит.

Затем он тихо вышел из ложи, чтобы засветить своё наличие в доме культуры и обратить внимание ответственных-безответственных «чапаевцев» на их отсутствие при его важном присутствии и на его явное одиночество.

Не последнюю роль сыграла ещё и обычная нужда. Он пошёл искать, извините, туалет.

В коридоре и фойе было тихо. Ни души!

―И где у них тут сортир? Где этот Огурцов, чёрт возьми? Хоть бы Тосю оставил,―бурча под нос, брёл по коридору сердитый и недовольный Ипполит.

―И спросить-то не у кого! Всё умерло!

Было пусто, все смотрели премьеру.

И тут инструктор заметил полуоткрытую дверь в какой-то кабинет и услышал голоса.

―Вот, спрошу, пожалуй,―незаметно заглядывая в приоткрытое пространство, решил Ипполит.

Нужда толкала его заглядывать и спрашивать. Как говорится, голод―не тётка, а нужда―не дядька!

Заглянув в щёлку приоткрытой двери, Ипполит обомлел. Он увидел целующимися Леночку и, кого бы вы думали? Правильно! Кулькова-Кольцова!

Это поразило его в самое сердце, как гром в ясную погоду. Только что, всё было так ясно, солнечно! Перспективы―прекрасные. И вот?! На те вам! Приехали!

Ипполит с ужасом смотрел на молодую пару и чутко прислушивался к каждому слову. До него доносились и безжалостно резали сердце наглые слова Кулькова.

―Леночка, ну, ещё разок, пока мы одни и нет рядом твоего вздыхателя.

Конечно, Ипполит подумал, что Кульков говорит об Отелло―Кольцове, вспомнив его слова о легкомысленности Крыловой и о её слабости к мужскому полу.

―Да, дважды прав был Спартак. Вот и пример. Он знал, о чём говорил. На лицо и личный пример!

―А Кольцов-то, с носом!―удовлетворённо подумал Ипполит, но тут же, другая ревнимая мысль посетила его светлую голову.

―И ты Брут, в смысле Кульков, претендент в любовники?

На самом же деле Кольцов, зная всё о встрече в ложе в пересказе самой Леночки, говорил о вздыхателе Ипполите.

Вдруг Леночка встрепенулась, заметив в полоске света жёсткий взгляд Ипполита. Вскрикнув, она бросилась прочь, но уже к другой двери, которая находилась в противоположном конце помещения.

Инструктор был обнаружен, и скрываться было бессмысленно.

Сначала Гриша растерялся и хотел остановить Леночку, но быстро овладел собой, вспомнив, что для Ипполита, он же заместитель Крыловой―Кульков, и по совместительству, поверенный в любовных делах самого инструктора райкома партии.

―Так, так! Очень интересно, товарищ Кульков! Что это вы здесь делали?―открыв дверь, решительно зашёл в помещение Ипполит Георгиевич.

―Я то?―от неожиданности залепетал испуганный Кольцов, чувствую себя схваченным с поличным на месте преступления за что-то скользкое, мерзкое, нехорошее дельце.

―Ну, не я же!―голосом хозяина ситуации проговорил возмущённый Ипполит.

―Да, мы это, как его… Репетируем,―быстро сообразив, выпалил Кольцов, он же, лже-Кульков.

―Поцелуи репетируете? Интересно! Что ж за пьеска?―интересовался далее ущемлённый Вяземский, он же, Осколков, он же, представитель авангарда компартии Советского Союза, и он же, тайный обладатель старого дворянского титула, так ловко скрываемого им до последнего времени.

―«Фиалка с Монмартра»! Вы же знаете, что в последний момент Огурцов заменил Леночку своей номенклатурой―Пульхерией Ивановной, специально для первого спектакля. Боялся, что как бы чего не вышло, да ещё, и ваш визит, повлиял на его решение,―врал Гриша в роли лже-Кулькова.

Не соврал он только в том, что действительно Огурцов подстраховывался, назначая на роль «фиалки», уже многократно опробованную во многих делах, политически благонадежную и спокойную, на всё готовую Пульхерию Перекати-Поле.

―Не врите, говорите правду!―нажимал Ипполит на Спартака Спиридоновича.

Но последний, уже вполне оправившись, заиграл в полную силу, изображая из себя настоящего, но всё же вымышленного Кулькова.

―Да я, даже больше скажу. Она сама меня попросила. Мол, надо входить в образ, ну и всё такое…,―театрально-талантливо смело врал Кульков.

―Ну, а вы сами знаете, я вам уже об этом говорил, ради искусства, театра―она на всё способна, даже и на то, что вы, так сказать, сейчас скрытно обнаружили.

―Но, но! Вы на что намекаете? Я искал, извините туалет, а дверь оказалась открытой. Я и решил…,―Ипполит осёкся, подумав, что про туалет он зря сказал.

―Но здесь же танцевальный класс! Вот табличка. Вы этого не могли не заметить?

―Я услышал голоса. И чтобы спросить…,―инструктор не стал договаривать и перешёл в наступление.

―Да! Если она вас и попросила, это не повод добиваться новых поцелуев! Я же слышал ваш голос с просьбой к Леночке ещё поцеловать её.

―Я артист! Я вошёл в образ! Я не посмел прервать творческий процесс, его, как говорил старик Станиславский, надо только продолжать. В смысле закрепления мизансцены,―парировал лже-Кульков.

―А, это у вас сейчас так и называется―творческий процесс. Разврат, да и только! Может и у Кольцова с дядей Васей, то же был творческий процесс,―переходя границы приличия, воскликнул Ипполит.

―Не трогайте дядю Васю!―взвизгнул по-поросячьи обиженный Кольцов.

―Это святое! Он наш единственный и бессменный полотёр! Ветеран финской и Отечественной войн! Отец трёх детей! Он был тяжело ранен! В конце концов, орденоносец!

―Извините, я этого не знал,―примиряюще промычал человек из райкома.

Повисла пауза.

И здесь Кольцову пришла счастливая мысль. Сказать действительно правду. Он же, не Кольцов, а не существующий Кульков―«Киже». Он же сам рассказывал Ипполиту о легкомысленности Крыловой, чтобы отвратить райком от своей любимой.

―Ипполит Георгиевич, как на духу. Есть грех! Я вас обманул! Действительно, мы не репетировали, а целовались. Я был инициатор этого действа,―покаялся Кульков.

―Как? А как же любовь? Кольцов-Отелло, чёрт возьми!―засомневался Ипполит.

―Ну, никто, кроме вас ничего не видел. Да и вы не должны были всего этого видеть. Но случай. Мы уже давно тайно целуемся! Хотя и любит она своего Гришу―Отелло.

―Странно, целуется с Кульковым! Любит Кольцова, а на свидание соглашается со мной,―про себя подумал Вяземский-Осколков.

Гриша, прочитав мысли Ипполита, брякнул:

―Что вы хотите от нынешней молодёжи? Вот так и живут с двойным дном. Легкомысленная молодость?

―Но, она ведь комсомолка! Она должна показывать молодёжи пример! Быть образцом во-всём,―горячо, по партийному, трибунно выпалил коммунист из райкома.

―Вы же знаете―культура! Она же с выкрутасами,―говоря об этом, лже-Кульков ненароком кивнул на стильный наряд Ипполита.

―Вот полюбуйтесь на их нравы! А всё оправдывают себя и своё поведение творческим взглядом на искусство, литературу и культуру,―добавил Кольцов.

Ипполит забыл, что он, в общем-то, одет не по форме, ну, как принято, и виновато согласился.

―Да, вы где-то правы? Но всё-таки, прошу вас в доме культуры, таких больше, так сказать, репетиций не устраивать! Прощайте!

―Обещаю, Ипполит Георгиевич! Кульков всегда говорит правду.

Ипполит, расстроенный происходящим, сразу пошёл в кабинет директора.

―А я вас потерял!―залепетал, хлопотавший вокруг райкомовца Серафим Иванович.

―В ложе―нет, в зрительном зале―нет, у Крыловой―нет! Извините в нужнике, ну, в туалете нет! Я даже в женский заглянул,―продолжал говорить ни о чём Огурцов.

―А в женский-то зачем?

―Дак и Крылову искал! Думал, что вы с ней!―простодушно сглупил Огурцов, приглашая в кабинет к накрытому столу Ипполита.

На столе стояла бутылка армянского коньяка и в тарелках аккуратно разложены бутерброды, фрукты, конфеты и много ещё чего, что в то славное советское время называлось дефицитом.

Ипполит без всякого настроения плюхнулся в кресло.

―Как вам премьера?―спросил Серафим Иванович, наливая коньяк в рюмку.

Ипполит молчал, думая о своём. О Кулькове! О Крыловой! О Кольцове! И не знал, что делать?

―Давайте по рюмочке?―прервал мрачные мысли Вяземского-Осколкова Огурцов.

―Вот оно спасение! Надо выпить, может полегче станет,―подумал Ипполит.

―Ну, с! Вас с прекрасной премьерой! Поздравляю! Понравилось!―официально подытожил инструктор райкома.

―Вам значит понравилось? Стараемся, воспитываем, так сказать молодёжь. Всё на полном сурьёзе, в партийно-идейном, так сказать направлении. Ну, а как вам наша прима, в смысле «фиалка»?

―О, это находка! А голос!―соврал Ипполит, запрокинув рюмку коньяка, как говорится за пояс, и смачно крякнув, предложил:

―Давайте ещё! И сразу и за эту, как её? Ну, за цветочек ваш! Фиалка что-ли?

―Пульхерия Ивановна,―напомнил Серафим Иванович.

―Вот-вот, за Пульхерию, за её талант! Она ведь ещё и мать двоих детей?

―Так точно!―по-военному отрапортовал пока ещё временно исполняющий обязанности директора.

―Но всё-таки играть в таком возрасте? Детки-то большие?

―О! Почти взрослые!―закивал Огурцов.

―Но зато, дорогой Ипполит Георгиевич, всё под контролем, всё под партийным, так сказать без энтой, как её самодеятельности.

―Вот это правильно!―немного захмелевший от коньяка добродушно согласился Вяземский-Осколков.

Быстро прошла и третья рюмочка расслабляющего напитка.

Ипполит почувствовал облегчение, расслабился, да и Огурцов осмелел.

―Извините, Ипполит Георгиевич, я вот своим небольшим умом, ну, как старый партийный товарищ, хочу, если вы разрешите конечно, кое-что вам посоветовать. Только ради Бога, не подумайте ничего плохого.

―Валяй,―по-барски, (вот они где, проявляются дворянские корни, прошедшие через горнило страшной революции, диктатуру пролетариата, социалистического строительства и социалистического реализма в культуре и в искусстве тоже), вякнул-ткнул-разрешил говорить Огурцову, представитель от власти, а именно от партии «ума, чести и совести нашей эпохи».

Ошиблись идеологи от партии, вернее не дописали и не додумали ещё один слоган в этом, в общем-то, не плохом лозунге. А мудрость где? Вот её то и не хватало руководящей и направляющей для руководства более чем трёхсотмиллионным народом Союза Советских Социалистических республик.

«Мудрость не боится незнания, не боится сомнений, труда, исследования, боится одного: утверждения того, что она знает всё, даже чего не знает». Лев Николаевич Толстой знал, о чём говорил.

Партия, её руководители всегда заявляли, что учение Маркса―Энгельса―Ленина свято и беспорочно и отвечает на все вопросы нашего бытия и сознания. Что нет тех вопросов в огромной истории человечества, современной жизни людей, да и в будущем развитии нашей цивилизации на которые не могли бы ответить коммунисты-ленинцы, основываясь конечно, на бессмертное творение классиков научного коммунизма. И кроили нашу жизнь, человеческую жизнь, судьбы людей и целых народов, подгоняя и всовывая её в узкие рамки умных теорий, пусть великих философов, но всё же людей, которые могли и ошибаться. Изучали не жизнь, как таковую, не явления, которые лезли в окно и проявлялись там и сям, а изучали теорию, бумажную рухлядь, которая может, и была верной для своего момента, но стала потом пылью, не выдержав стремительной поступи прогресса и человеческой живой мысли. Всё течёт, всё изменяется и можно смело добавить, что и научный коммунизм, может стать и не научным.

Но этого ещё в 1957 году никто не знал, да и не предполагал. Система была еще крепка. КПСС стояла прочно и незыблемо.

―Ипполит Георгиевич,―мягко и ласково начал говорить Серафим Иванович.

―Я вот так думаю, что Крыловой, а я вижу, вы как бы не совсем к ней равнодушны. Я говорю, как о комсомолке. Так вот, не совсем по душе, вот такой наряд, конечно не во всём. Крылова, хоть и особа сверхлегкомысленная, но я думаю, эта дурь с молодостью уйдёт. Но мне кажется, не надо было вам одеваться вот так. Бабочка, брюки-дудочка, причёска, это, конечно, может и для культурного заведения сойдёт, в плане самотворчества, а вот в плане, чтобы понравиться девушке, думаю вряд-ли. Может я и не прав?

―Это вы так думаете?―строго спросил Ипполит.

―Ой, что вы!―быстро ретировался Огурцов.

―Это Антонина всё придумала. Удумала, что вы это, того, хотите поухаживать за нашей завкультмассой. Ну, и она вот мне и повысказывала пожеланьеце,―струхнул Серафим Иванович, ловко переведя «стрелки» на бедную Тосю.

―Тося! Кто это? Ваш секретарь? Да что она понимает?―возмутился человек из райкома.

―Давайте ещё по рюмочке,―сглаживая неудачную ситуацию-совет, предложил Огурцов.

Выпив очередную рюмку коньяка, Ипполит, приблизив лицо к красному лицу Огурцова, зашептал:

―Вы наивно думаете, что райком не знает, как одеваться, а тем более в отношении вашей Крыловой. Да она всё это обожает. Красная бабочка, кокон на голове, эти дурацкие дудочки-брючки и светлые носки с жёлтыми ботинками. Это писк моды, писк культуры. А молодёжь всегда первая подхватывает.

Огурцов недоумённо пожал плечами и наивно спросил:

―Она что же, сама вам это сказала?

―Ну, зачем, не обязательно, да и неудобно спрашивать об этом молодую девушку, да ещё комсомолку. Да, и правды она бы не сказала. А вот есть люди, которые всё о ней знают и работают у вас в дэка,―победно проговорил Ипполит, утопая в кресле, свысока поглядывал на Серафима Ивановича, который стоял перед ним, низко наклонив туловище, изображая полное лакейское подчинение.

Повисла пауза. Огурцов больше не расспрашивал и молча ждал ответа от представителя райкома, думая о том, кто бы это мог быть?

Ипполит же наслаждался произведённым впечатлением, намекая на то, что Огурцов плохо знает свой коллектив и особенно, то, что творится не на сцене, а за кулисами.

―Кульков! Спартак Спиридонович!―выпалил в лицо безропотному Огурцову Ипполит.

―А кто это? У нас таких нет?―глупо уставившись на инструктора, то же, выпалил в ответ, Огурцов.

Повисла вторая пауза, которая по содержанию и форме была насыщенней и эмоциальней, чем первая.

Через некоторое время ошеломлённый Ипполит парировал, но, уже не так уверенно, как раньше.

―Ну вот, вы ещё и своих работников плохо знаете! Ну, конечно, вы же только недавно «ИО».

―Да нет, вроде всех за это время кажется, узнал. Может, что опять без меня или, минуя меня, сотворили.

Огурцов жутко боялся признать, что Ипполит не прав. Он, даже не допускал мысли, что райкомовец попал впросак. Посему быстро кнопкой вызвал Антонину Антоновну.

Тося, стоя и подслушивая у двери, сразу же, как фурия ворвалась в кабинет, и, не слушая вопроса, стала сбивчиво наговаривать:

―Дык, нет у нас никаких Кульковых! И сроду не было! Спартаков Спиридонычей то же! Ни сейчас, ни потом! Ну, в смысле после! Ну, до этого!―смущаясь и путаясь, уверенно воскликнула секретарша.

Всё, что касалось начальства и лично Серафима Ивановича всегда, как она считала, должно, вернее не могло не касаться личного секретаря Бурыгиной. Она должна быть всегда в курсе.

―Как такого нет? А заместитель у Крыловой кто? Разве не Кульков?―не сдавался Ипполит.

―Дык, нет же у её заместителев! Совсем нет!―простодушно возразила Тося.

Огурцов поморщился, недовольный глупостью Бурыгиной, которая не могла даже сделать паузу, чтобы выслушать вопрос о Кулькове.

―Зараза, опять дежурила у двери,―пробурчал Серафим Иванович, строго взглянув на Тосю.

―Я это, дверь была так немного прикрыта, но я не подслушивала,―все пропустили мимо ушей оправдание секретаря.

Теперь это не было так важно, как только что, полученная информация, от лукавого.

Повисла третья пауза, ещё более выразительная и тяжёлая по сравнению с первыми двумя.

Надвигалась развязка. Финальная сцена обещала быть запоминающейся для всех участников, включая и вымышленного Кулькова.

И вдруг в кабинете, неожиданно, заговорило до сих пор молчавшее радио. Артистический голос выводил:

Вам не видать таких сражений!

Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Все трое не сговариваясь, внимательно, выслушали отрывок из бессмертного, как вы уже догадались, произведения Михаила Юрьевича Лермонтова «Бородино».

И только могучий голос проговорил слова «кровавых тел», как радио опять замолчало.

Пауза затягивалась, и тут уже не выдержал Ипполит.

―Да, чёрт возьми! Кто же этот Кульков такой? Не привидение же он? Я двадцать минут назад разговоривал с ним, вот так, как с вами здесь,―завопил громко Ипполит.

―Я, конечно, извиняюсь, товарищ Ипполит Георгиевич, но как он выглядел этот Кульков?

Ипполит подробно описал привидение, которое и оказалось на поверку Григорием Ефимовичем Кольцовым.

―Это же Гришка, ну, Кольцов! Ухажёр этой самой и есть!―радостно, подсыпая соль на рану, проголосила Антонина.

―Что? Кольцов? Не может быть! Как он мог? Ответственного работника райкома, так…!―он резко замолчал, хотя, хотел крикнуть во весь голос «надуть», но продолжил другим словом.

―Обмануть! Саму партию подставить! Я не просто так! Официальное лицо с проверкой. Я этого так не оставлю! Всё! На бюро райкома всех, к ногтю, весь этот грёбанный комсомол! Беспредел! Всех этих перевёртышей к ответу! Украсть доклад, сорвать лекцию, обмануть бессовестно партию. Да, что у вас тут творится? Чапаев бы в гробу перевернулся вместе с Фурмановым. Герои гражданской и такой обман! Всё! Ноги здесь моей больше не будет! Передайте этим Крыловым, Кольцовым, кто там у вас ещё? В банде!―орал вне себя инструктор.

―Усиков, Батурин, Кубанцев, Никифоров и два клоуна,―быстро-быстро стал перечислять заговорщиков, пользуясь, случаем хитрый Огурцов.

―Вот-вот, всех клоунов на бюро райкома! Мы устроим там им клоунаду, варфоломеевскую ночь!―уже на выходе из кабинета кричал человек из райкома.

Справка для нашего читателя.

Варфоломеевская ночь―кровавая расправа, которую учинили католики над гугенотами в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, когда отмечался праздник святого Варфоломея. Организаторы Варфоломеевской ночи, возглавлявшиеся королевой-матерью Екатериной Медичи и руководителями католической партии Гизами, намеревались уничтожить главарей протестантов, использовав для этого удобный случай―свадьбу лидера протестанского движения Генриха Наваррского, на которую съехались многие его сподвижники. Во время Варфоломеевской ночи в Париже и ряде других городов было уничтожено около 30 тысячи человек.

«Атеистический словарь», 1983 год.

Премьера только что закончилась. Зрители, выходя из зала, со страхом смотрели на этого странного человека в необычных одеждах, не понимая в связи, с чем возмущается этот высокий мужчина с красной бабочкой. Почему-то все подумали, что это артист: бабочка, причёска, брюки, броские ботинки и носки, всё говорило о его принадлежности к сфере культуры и искусства.

Ипполит, раздвигая толпу, двигался к выходу. За ним упорно протискивались Огурцов и Бурыгина.

Быстро приняв от Осипа Гордеевича пальто, шапку, шарф, и увидев стоящих в фойе счастливых и улыбающихся Кольцова и Крылову, крикнул на выходе:

―Посмотрим, кто будет смеяться последним!―и скрылся за дверью.

Были там и нецензурные слова, но мы их опустим, так как я, как автор, понимаю этого человека. Всё рушилось и даже пять рюмок армянского коньяка не спасли положение.

Вот этим и закончился третий визит Ипполита в культуру.

А мы только и можем добавить от себя, вспоминая древние слова из книги «Левит» священного писания Ветхого Завета:

«И возложит руку свою на голову жертвы своей (Кульков на голову Ипполита), и заколет её у дверей скинии собрания…» (Кольцов нанёс удар в доме культуры).

Продолжение следует...

Ключевые теги: литература.

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (0)

Комментариев еще нет. Вы можете написать первый.

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код: