Реклама на сайте|Обратная связь Вторник, 21 ноября, 22:35
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Ноябрь 2017 (192)
Октябрь 2017 (351)
Сентябрь 2017 (356)
Август 2017 (372)
Июль 2017 (252)
Июнь 2017 (327)
Студия визуальных решений «Ника»
| Авторские разделы » М.Ф. Толстоевский

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 3

Сцена вторая.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Бесхребетный, конечно, не принц Датский, но что-то надо было делать? Как говорится, вопрос встал ребром! Быть или не быть? Запускать дело или нет?

Игнатий Ильич после разговора с женой Телегина ещё более проникся смутным предчувствием, что письму надо обязательно дать ход. Недалеко ещё были те времена о наказании за недоносительство, а тут заявление явно политического характера―явный, наглый и продуманный срыв доклада.

―Да, сначала срыв доклада, а потом…?

Он даже не хотел думать, что потом? Он чувствовал, что «потом» для него может быть очень страшным и ужасным. И главное именно для него, такого пока благополучного, белого и пушистого, политически благонадёжного и имеющего уже кое-что от жизни, за что стоило упорно цепляться и крепко держаться зубами. Дальнейшее развитие событий могло быть непредсказуемым и развиваться в скверном направлении с печальными для него последствиями. Мысли о судьбе страны, её безопасности, благополучии её же политических лидеров его не волновали и не особо трогали. Это было за гранью его личных интересов.

Неожиданно громко раздался телефонный звонок. Звонил Телегин.

―Игнатий Ильич, это Телегин. Здравствуй. Что там у тебя стряслось? Жена сказала, что Огурцов написал разгромное заявление.

Ответственный секретарь несколько секунд помолчал, размышляя, как в выгодном для себя свете обосновать члену ЦК профсоюзов об уже принятом им решении, а именно дать ход заявлению.

―Василий Павлович, здравствуйте! С наступившим Новым годом!―растягивая фразы, начал осторожно говорить, одновременно думая, что сказать дальше, Игнатий Ильич.

―Спасибо! Вас с тем же!―ответил Телегин.

―Благодарю! Товарищ Огурцов направил в наш адрес очень серьёзное заявление с политическим, так сказать, подтекстом!

―Да брось ты, я же слышал живьём его заявление. Полная чушь! Видите ли, ему не понравилось, что без его участия, даже вопреки его мнению молодёжь Дома культуры организовали и провели прекрасный и весёлый новогодний вечер,―уверенно проговорил Телегин.

―Да я сначала также отреагировал! Но меня смущает только одна вещь. Срыв доклада―это все-таки слишком! Несанкционированное самовольство. Ребятам надо было сначала всё согласовать с нами. Не безобразить так сказать и не творить отсебятину. А то сегодня―срыв доклада, а завтра…? Куда приведёт такая самодеятельность? Дело получает другой оттенок с политическим душком. Я хочу посоветоваться с райкомом партии. С Вольноветровым. Как ты думаешь, Василий Павлович?

Зная Бесхребетного, как очень осторожного аппаратчика, Телегин не стал его отговаривать, посчитав, что Вольноветров всё, взвесив, только посмеётся и выкинет заявление в корзину.

―Ну что ж, тебе виднее! Отвечать то тебе. Посоветуйся. Но я считаю, что на эту ерунду не надо тратить время. Подумай хорошенько Игнатий?

―Подумаю! Обязательно подумаю!―ответил Игнатий Ильич и осторожно положил трубку.

―Да, надо перенаправить заявление в райком партии, думаю даже первому, самому Пропагандову Льву Моисеевичу,―решил окончательно ответственный секретарь профсоюзов по идеологии Бесхребетный.

Не зная Гамлета―принца Датского, не читая книг вообще и в частности «нашего» Вильяма Шекспира, считая западную литературу тлетворной и загнивающей, как в те времена принято было писать в советских газетах и журналах и постоянно талдычить об этом на политучёбах и партсобраниях, местный идеолог от профсоюзов принял историческое для нас и для себя решение: «быть!»

Он бы изрядно удивился, узнав о том, что повторил великое вечное нетленное шекспировско-философское изречение. А, узнав об этом, неимоверно возгордился бы собой до внутреннего величия! Он стал бы примерять к месту и не к месту знаменитое изречение: «быть или не быть?», нарочито показывая свои липовые глубокие знания творческого наследия старика Шекспира, тем самым, уничтожая интеллектом своих коллег, вызывая восторг и изумление светских дам. И как бы, между прочим, бросая по-пушкински знаменитую фразу: «умел ведь писать сукин сын»! он окончательно добивал всех, хотя и Пушкина он тоже, к сожалению, не читал и знал о его творчестве лишь понаслышке.

Партийная верхушка мирилась с этим невежеством, но взамен жёстко по настоящему требовала преданности к партии и, особенно к её высшему руководству. Ну а только затем публично и официально призывала верить в научные догмы коммунизма, классовую борьбу и пролетариат, мировую революцию с присущими, как и к любой вере, ритуальными заклинаниями, обрядами и обязательными сакральными жертвоприношениями.

Информация к размышлению.

Пропагандов Лев Моисеевич―член КПСС с 1922 года. Фамилия Пропагандов―псевдоним, настоящая фамилия Абрамчук.

Родился в 1902 году, в городе Мелководске, где в своё время, как вы помните, работал наш незабвенный товарищ Бывалов Иван Иванович на должности руководителя предприятия мелкой кустарной промышленности.

В 1920 году добровольцем вступает в Красную Армию и воюет на Южном фронте с бароном Врангелем. В августе 1920 года познакомился с Г.К.Жуковым, с которым вместе воевали под Краснодаром против войск врангелевского генерала Улугая. С 1921 по 1922 год находился в Средней Азии, в составе регулярных войск, которые громили басмачей, где и вступил в партию большевиков. Награждён орденом Красного Знамени. В Гражданскую был контужен случайным снарядом. Частично потерял слух. Награждён почетным именным оружием―револьвером.

Сдружился с Г.К.Жуковым, который командовал взводом, затем эскадроном. С 1923 по 1925 год проходил учёбу в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде, опять же вместе с Жуковым.

С 1926 года по 1939 год работает на различных должностях в аппарате наркомата по военным делам в Москве. В 1939 году судьба снова сводит его с Жуковым на Халкин-Голе, где он занимается партийно-политическим воспитанием младшего командного состава.

В Великой Отечественной войне служил политработником в составе армейских частей Фронта под командованием Г.К. Жукова. На этой должности он прошёл всю войну и всегда находился рядом с прославленным полководцем. После войны и смерти Сталина, по личному ходатайству Жукова, был направлен на партийную работу. С 1953 года―третий, затем второй и, наконе, с 1955 года, первый секретарь райкома партии Бабушкинского района города Москвы.

Лев Моисеевич всегда ярко выделялся на пропагандистской работе и с размахом проводил политагитацию, чем заслужил нечаянную похвалу самого маршала Победы, который в 1944 году под хмельком в шутку весело смеясь, произнёс: «не человек, а сама ходячая пропаганда!»

Абрамчук, будучи человеком, чисто военным и в связи с этим необычайно прямолинейным, как «весло», данный факт засчитал, как высшее признание своих заслуг, что решил при смене документов и естественно не без помощи своих влиятельных покровителей сменить фамилию Абрамчук на фамилию Пропагандов.

На партийной работе представлялся очень строгим и сверхпедантичным, до буквы соблюдал линию партии, с ней же и колебался, не отступая ни-на йоту от указаний вышестоящего руководства, особенно от непосредственного начальника, доводя эти указания, в связи с их неукоснительным по-буквенному исполнению до абсурда. Например, даже явные технические опечатки в документах он не подвергал исправлению, а требовал от подчиненных строго следовать им. Вот так и получалось, что искажённое опечаткой слово приобретало дурную силу, даже не дурную, а иногда и сатанинскую, решая быстро и бесповоротно, судьбы людей.

Помните, как безобидная запятая, пропущенная в предложении одним из наших императоров: «казнить нельзя помиловать» решала всё! Но где её поставить? Вот главный вопрос! А Пропагандов всегда решал так, лучше строже, чем мягче, и ставил запятую там, где «казнить».

Вот таким был первый секретарь районного комитета партии Бабушкинского района товарищ Пропагандов, он же Лев Моисеевич Абрамчук.

Вот так, путешествуя по административным инстанциям, заявление Серафима Ивановича Огурцова с лёгкой руки секретаря-машинистки Тоси Бурыгиной попало в районный комитет партии Бабушкинского района города Москвы.

Да, пути Господни неисповедимы, как и путь заявления Огурцова. Ну, кто же мог подумать, что именно так всё повернётся? Но в стране Советов всё сходилось и собиралось в одном месте: в кабинетах руководящей и направляющей, всезнающей и умеющей, но, ни за что не отвечающей силе, которая судила, карала и миловала.

Сцена третья.

МЕСТЬ ОГУРЦОВА.

Весь свободный от работы день, а именно первого января 1957 года, Серафим Иванович усиленно морщил лоб и находился в состоянии глубоких размышлений. Может они и не были такими впечатляюще глубокими, но то, что свежими и искренними, мы можем за это со всей ответственностью поручиться. Им (Огурцовым) или ими (размышлениями) двигала честная обида, здоровая злость и природная глупость.

―Итак, необходимо действовать! Решительно действовать! Быстро и грубо! Не дать опомниться!―серое вещество, словно туманом обволакивало голову Серафима Ивановича, отталкивая другие более здравые мысли.

―Серое вещество!?

Вновь и вновь обидное слово крутилось у него в голове, заражая ядом обиды всё большие участки серого вещества мозга.

―Я вам покажу! Вы меня запомните на всю свою оставшуюся жизнь. Поплачите, что связались со мной. Нашли мальчика! Подорвать мой личный авторитет, сорвать доклад!―кипел, как чайник со свистком, исполняющий обязанности директора.

―Так, заявление ушло! Уверен, что ему дадут быстрый ход. Всё-таки я же на должности, да ещё и с солидным партийным стажем. Вовремя в партию подался. Да и человек я не последний. Приёмный сын самой Мелитины Ермолаевны Огурцовой, члена партии аж с 1915 года! А она никто нибудь― шаляй-валяй, а ответственный советник отдела ЦК КПСС по культуре.

Все, что было внутри Серафима Ивановича, бушевало, клокотало и вибрировало. Можно было смело и довольно точно сравнить Огурцова с образом Александра Николаевича Радищева, который писал о чудище вселяющим страх и ужас: «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй!» Это, на нашем современном обычном языке обозначало лишь то, что чудовище тучное («обло»-Серафим же, наш Иванович, не скроем, был склонен к рыхлой полноте, весь по фигуре в родимого отца Бывалова), гнусное («озорно»-здесь можно поспорить: «а судьи кто?»), огромное (по партийному стажу и политическому весу мачехи―несомненно), стозевное и лающее (комментарии излишни: орать-то во всю глотку он умел профессионально).

―Так! Теперь, что можно сделать на своём месте? Правда приставка «ИО» мешает, но я им покажу кто и что такое «ИО!» Уволю, к чёртовой матери! Всех уволю! Всех этих клоунов, усиковых, фокусников-заговорщиков, дирижёров липовых―всех, всех к ногтю! Так Крылову, Усикова, Кольцова―в приказ! В кандалы, на выселки! «В деревню, глушь, Саратов!»―как говорил Ильич,―брызгал слюной обиженный Серафим.

―Стоп!―скомандовал кто-то сверху. Огурцов резко притормозил резвую, как конь, административную прыть.

―Усиков, кандидат в члены партии. Не по зубам мне будет, без райкома. Ах, ты! И Крылова секретарь комсомольской организации дома культуры, а её Гришка Кольцов член комитета. Так, без одобрения нашими органами, лучше их не трогать!―трезво рассудил «ИО».

―Подобралась же молодёжь, хрен ее возьмёшь!―вдруг непроизвольно вылетел из огурцовских уст незамысловатый стишок.

И далее Огурцов, неожиданно для себя весело продолжил в рифму:

―Но нас не проведёшь, мы всё равно её возьмёшь! Пока, нельзя их поиметь, чтобы самим не загреметь!―удовлетворенно завершил стихийное стихосложение не последний работник от околокультуры.

Творчество умирает последним!

―Фокусник Никифоров, опять же, чёрт возьми, секретарь парторганизации дэка. Бухгалтер Федор Петрович Миронов―вот кого уволить! А за что? Басня―так она хороша была, зубастая. Самому Телегину понравилась. Только не понял я, кого Миронов имел в виду? «Медведь на балу?» Странное какое-то название! Не меня ли случаем? Аллегория говорит какая-то. Ну, я это не понимаю. Что за словечко иностранное? Но думаю, буржуи ничего хорошего для нас не придумают. Надо ему за преклонение к буржуазным словечкам выговор

влепить, чтоб неповадно было ему плетень наводить на тень или наоборот? Да какая разница! Самое время! Надо в словаре посмотреть, что за редкое словцо, а то ещё опростоволосишься, как осёл на току.

Он неохотно полез в шкаф и достал запыленный толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. Огурцов, занимая должность от культуры, считал этого вполне достаточным, чтобы относить и ощущать себя культурным человеком. «Начальству видней, дурака на ответственную должность не поставят!»―резонно думал Огурцов. Но ни разу до этого исторического порыва, не то чтобы не брал книги из шкафа, который вместе с содержимым, достался ему от мачехи, но даже не открывал его, чтобы смахнуть «вековую» пыль, осевшую толстым слоем на книгах―бессмертном наследии наших прославленных предков.

Сдув пыль с книг, он равнодушно открыл словарь на букве «А» и коряво прочитал по слогам слово: «аллегория». Слово оказалось греческого происхождения. Это его удивило и обрадовало.

―Хоть не империалисты проклятые, не америкосы с французиками и англичанами!

С трудом, водя пальцем по слову, он, запинаясь, прочитал: «иносказание, инословие, иноречие, околица, обиняк, проображение; в искусстве―выражение отвлеченного понятия при помощи конкретного образа, например: образ женщины с завязанными глазами и весами в руках―аллегория правосудия; словесная аллегория в баснях, сказках».

―А, понятно! Правосудие―баба. Миронов молодец, не про меня значит иносказачил, околесицу нёс! Не опустил, как кур во щи мой авторитет. Так кого же всё-таки наказать? Уборщицу, слесаря, вахтёра? Так не за что.

Огурцов напряжённо думал.

―Аллегория, баба, правосудие,―слова волчком крутились у него в голове.

И тут он радостно воскликнул.

―Аллегория―греческое слово! Правосудие―баба―библиотекарь! Аделаида―греческое имя!―огурцовская логика выстраивала свой логический ряд.

―Ромашкина Аделаида Кузьминична! Вот кого можно для примера уволить! Беспартийная, а это главное! Пенсионный возраст! Бессловесная! Ну, в общем, вполне подходящая кандидатура. Вот с неё милой и начнём!―подвёл итог своим умозаключениям «ИО».

И вдруг опять у Огурцова всплыла стихов стихия:

Пусть молодёжь испытывает трепет!

Пусть вражеские флаги ветер треплет!

Доберёмся и до них, ведь время терпит,

Когда услышим их повинный лепет.

Моя рука судьбу их лепит!

Странно! Трудно было ожидать от Серафима Ивановича такого творческого прострела. А может мы его недооценили? Или волшебная сила искусства подвигла его душу к творческим подвигам? А может гнев, обида творят чудеса? Такое бывает, вернее и не такое бывает! Отдадим должное нечаянному стихийному творчеству Огурцова, да и пойдем дальше.

―Всё! Второго января―приказ об увольнении. Как говориться слабое звено заговора убрать первым. Для примера и острастки некоторым умникам, особенно молодым! Вот вам и серое вещество!―потирая от удовольствия, вспотевшие от умственных усилий руки, рассуждал вполне самоудовлетворённый собой Серафим Иванович.

―Притом у меня есть подходящая кандидатура на замену: Марина Дмитриевна Лукашина―хорошая женщина и сынок её в районном комитете комсомола не на последнем месте. Молодой девятнаддцати лет, но уже с перспективой. Сам Телегин его хвалил и мамашу его то же. Вот и Василию Павловичу сделаю одолжение. Ведь он ходатайствовал за неё на вечере. Просил устроить. Вдова, муж на войне погиб. А Телегин с ним вместе воевал, обещал ему, если что, помогать семье. Фронтовая дружба. Вот и славненько! Я не позволю унижать мой заслуженный авторитет, да и мать мою, Мелитину Ермолаевну в обиду не дам, хоть и приёмная, а не позволю! А она уж вообще, с положеньицем. Жалко, батя мой пропал, а ведь был заметным руководителем старого покроя, в смысле стиля. Строг был! Не жалел себя, да и других то же. Сколько их сгинуло в тридцать седьмом. Жуть! Художественный коллектив из Мелководска сколотил! Считай, с нуля создал! Занял на Всесоюзном конкурсе первое место. А какую песню сказывает мачеха, сочинил мой папаня! Царство ему небесное!

Огурцов задумался, невольно вспоминая отца.

И тут по радио совершенно случайно зазвучала именно та песня, которую по глубокому убеждению Серафима Ивановича сочинил, в те непростые и трудные годы его отец Иван Иванович Бывалов.

―На своей персональной бумаге слова и ноты от той песни сохранились. С тридцать восьмого Мелитина хранит её, как семейную реликвию под стеклом в рамочке,―подкрепил свои воспоминания об отце незабвенный Серафим Иванович.

Звонкий красивый женский голос выводил слова и мелодию, так просто, так захватывающе, что хотелось подхватить и запеть вместе!

Много песен про Волгу пропето,

Но ещё не сложили такой,

Чтобы солнцем советским согрета

Зазвенела над Волгой-рекой.

Красавица, народная,

Как море полноводная,

Как Родина свободная,

Широка, глубока, сильна!

Мы сдвигаем и горы и реки,

Время сказок пришло наяву,

И по Волге свободной навеки

Корабли приплывают в Москву!

Грянем песню и звонко и смело,

Чтобы в ней наша сила жила,

Чтоб до самого солнца летела,

Чтоб до самого сердца дошла!

Красавица, народная,

Как море полноводная,

Как Родина свободная,

Широка, глубока, сильна!

―Но разнос всё равно я им устрою! Каждого, каждого пропесочу! Из сурьёзного мероприятия балаган делать, цирк Шапито с клоунами! А ответственный кто? Кто допустил аморалку? А? То-то же!

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (1)

Семен Катушкин,

Что за хрень?!

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код: