Реклама на сайте|Обратная связь Понедельник, 23 октября, 10:55
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Октябрь 2017 (270)
Сентябрь 2017 (356)
Август 2017 (372)
Июль 2017 (252)
Июнь 2017 (327)
Май 2017 (242)
Студия визуальных решений «Ника»
| Авторские разделы » М.Ф. Толстоевский

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 11

Сцена восемнадцатая.

ДВАДЦАТИКОПЕЕЧНАЯ ПРАВДА.

Четвёртого июля 1957 года в двадцатикопеечной газете «Правда» в главном пропагандистском органе ЦК КПСС вышло информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС, который состоялся в городе Москве двадцать второго―двадцать девятого июня 1957 года. Пленум обсудил вопрос об антипартийной группе товарищей Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В.М. и вывел их из состава членов Президиума ЦК и из членов ЦК КПСС, а также и примкнувшего к ним Секретаря ЦК КПСС кандидата в члены Президиума ЦК КПСС товарища Шепилова. Интересно было то, что фамилию Секретаря Шепилова напечатали без имени и отчества, тем самым, как бы намекая на незначительность персоны, на его безродность: «без кола и двора», презренную вечную примкнутость к указанным выше товарищам, которые после Пленума были уже и не товарищи, а граждане.

Пропагандов пробежал заголовки газет, надеясь вникнуть в суть происходящего, а именно, что делать партийцам, облечённых властью на местах?

―Одобрение―это само собой! Здесь вопросов не может быть! Попробуй, не одобри? Тебе сразу дадут понять кто ты и где ты! А вот бы инициативку какую-либо толкануть, да чтоб, всё было в разрезе линии партии, решений Пленума. Да, первым! Да чтоб в ЦК одобрили и похвалили! Надо позвонить Романову, узнать, что и как? Какие установки будут?―мучительно размышлял Лев Моисеевич, снова и снова, пробегая заголовки газетных статей, вслух прочитывая, чтобы запомнить типовые фразы и обороты, а затем блеснуть ими при официальном выступлении, используя их, как заготовки на всякий удобный случай.

Заголовки статей блистали лозунгами:

«Единодушное одобрение решений Пленума ЦК КПСС!»

―Само собой!―соглашался первый секретарь.

«Еще теснее сплотим ряды вокруг КПСС и ее ленинского ЦК!»

―Куда уж плотнее, втиснуться невозможно, всё занято,―предательски невольно подумал Пропагандов.

«В духе ленинизма!»

―Это святое! Умрём, но не сдадим учение!―патриотично и искренне воскликнул про себя Лев Моисеевич, не зная и не читая практически ничего из ленинского наследия.

«Партийные организации города Москвы горячо одобряют и единодушно поддерживают решение Пленума ЦК КПСС!»

―Явно врут! Когда успели?―выразил сомнение первый.

―Хотя, какая разница! Одобрят!―равнодушно додумал мысль Пропагандов.

«Заклеймим антипартийную группу!»

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 11

―Конечно, но кого? Соратников самого Ленина, бывших друзей и единомышленников Никиты! Вместе под дудку плясали!―не согласился с клеймением бывших соратников и руководителей районный начальник.

«Партия и народ единодушно одобряют действия ленинского ЦК!»

―Народ и не спросят!― свободно мыслил чиновник от партии.

«Под знаком несокрушимого единства!»

―Да, все наши неприятности оттого, что верхняя пуговица расстегнута,―по-армейски и главное философски точно ответил себе на всё сразу Пропагандов.

Ещё немного подумав и громко поцокав языком, стал звонить товарищу председателю комитета по культуре и киноискусству при ЦК КПСС Романову Аркадию Воландовичу.

Неожиданно быстро Пропагандов дозвонился до Романова, который состоял на кормлении в партии не в последней должности.

―Аркадий Воландович, здравствуйте! Это Пропагандов Лев Моисеевич! Бабушкинский райком на проводе!

―А, наконец-то проявился! Почему не доложил о деле, что я поручал тебе?

Пропагандов сначала струхнул.

―Вот память! Всё помнит!

Но потом по-армейски прямо ответил:

―Да всё прошло без шума и пыли. Я и решил не беспокоить вас такой ерундой. У вас и времени-то нет, всякой мелочью заниматься. Мы уж всё сами.

―Ладно, сами! Но всё равно, всё должно быть под контролем партии! Так что я тебе делаю устное предупреждение, чтоб докладывал, на это я время всегда найду. Ну, что там у тебя армейская душа?―перешёл к конкретике Аркадий Воландович.

―Хотел посоветоваться и получить указание. Ну, я по прошедшему Пленуму. Какую линию проводить? Кого выявлять? Я как понимаю, нужно действовать и быстро, а вот что, кого, как бы того, не во вред!

―Правильно, что звонишь, советуешься. Мне здесь виднее,―многозначительно проговорил Романов.

―Мы здесь для того и сидим, в смысле и работаем, чтобы проводить эту линию. Вот тебе совет! Выявляй у себя в районе антипартийную группу, сталинистов и прочих и срочно сигнализируй наверх! Вот такая установка. И главное быстро! Если и перегнёшь―ничего. Главное первым выявить. Проявить, так сказать, бдительность, классовое чутьё!

―Да где ж я их возьму? Всё вроде бы спокойно!―заёрзал в кресле Пропагандов.

―Да ты что, дальтоник? Не знаешь, как действовать? Вспомни хозяина! У тебя же огромный опыт!―заорали в трубку из ЦК.

И потом спокойней.

―Думай! Да, вот вспомнил! А не раскрутить ли тебе случай в Новом году. Я, конечно, не знаю там всех обстоятельств, всего того, что произошло? Но это мелочи. Всё зависит от того, кто и, как и под каким углом, а затем и под каким соусом всё это преподнести. Понял?―подбадривающе шепнул в трубку Романов.

―Да! Понял, товарищ Романов!―радостно воскликнул Лев Моисеевич и резко встал, как по команде «Смирно!».

―Там дело-то политическое! Срыв доклада, лекции!―продолжал развивать свою мысль первый из Бабушкинского райкома партии.

―Ну, вот и нашёл, молодец! А ты всё спокойно обдумай, покопайся и всё у вас будет! Ну, привет! Держи меня в курсе! И совет―делай всё быстро, меньше разборок, больше выводов―правильных выводов! Ты понял линию? Куда её искривлять? В смысле направлять! Действуй! И больше безобразий!―раздались гудки в трубке.

Пропагандов ещё некоторое время постоял с трубкой в руке, мучительно соображая с чего начать?

―Начало―полдела, конец―всему голова. А там может быть и ордена, почёт и Старая площадь. Чем чёрт не шутит!

Закрутилось. Покатилась и загромыхала партийная телега―кампанейщина по выявлению непричастных и назначению виновных.

Дело об антипартийной группе в доме культуры имени комдива Чапаева стало главным в деятельности чиновников от партии Бабушкинского райкома во второй половине 1957 года. Началась сумасшедшая подготовка к бюро райкома с повесткой дня: «Об антипартийной группе в ДК имени комдива Чапаева в составе Никифорова, Сидорова, Николаева и примкнувшего к ним кандидата в члены КПСС Усикова».

Про примкнувшего к антипартийной группе товарища Усикова подсказал, как всегда вовремя, быстро и точно легкосоображающий второй секретарь по идеологии Вольноветров Кэм Афанасьевич. Усилил, так сказать, да и привёл к логическому завершению название дела, выдержанного строго в рамках главного документа, а именно постановления Пленума ЦК КПСС.

Всех обуяла бурная арминистративно-чиновничная бестолковая суета, так называемая на партийном языке деятельность. Дело ширилось, разбухало не по дням, а по часам, захватывая всё новые, выдуманные и высосанные из пальца обстоятельства.

Огурцов в своих глазах вырос неимоверно. С ним постоянно советовались, звонили по телефону, встречались, его расспрашивали и приглашали в святая святых―райком партии. Ему верили, им восхищались и писали, писали, писали. Такой оборот вполне устраивал «ИО»

―Наконец-то сурьёзно взялись за отщепенцев и комсомол―молодёжь. Будут помнить меня!―потирал от удовольствия потные руки крестоносец от партии в борьбе с еретиками за чистоту умов!

В доме культуры царила атмосфера растерянности и страха. Все наивно думали, что всё утряслось, устаканилось, забылось. С последнего визита инструктора не было ни звонков, ни писем, ничего, ни единого даже слуха.

Всё кануло, как будто и не было ничего.

Ан, нет! С Пленума―всё и началось. Откопали и в низах антипартийную просталинистскую группу―вторую после Пленума, на следующий же день после выхода двадцатикопеечной газеты «Правда», главного партийного рупора и ступора нашей родной партии.

―А вы говорите: «не может быть»!―воскликнул кто-то из непричастных, но будучи всегда и везде в курсе событий.

Дело сварганили быстро. Всё было, как на ладони. Вот они участники―антипартийная группа: Никифоров Эдуард Рудольфович―фокусник, клоуны―Сидоров и Николаев, и примкнувший к ним Усиков Сергей Всеволодович.

Добавили беспартийных, но активно сочуствующих граждан: комсомольцев―Крылову, Кольцова, Кубанцева, Батурина.

Определили главных ленинцев―обвинителей: Огурцова, Никодилова и других специально подготовленных к процессу свидетелей. Объявим же, для объективности и состав членов ленинского бюро райкома партии: первый, он же председатель бюро райкома―Пропагандов Лев Моисеевич, второй, он же и главный идеолог-сценарист―Вольноветров Кэм Афанасьевич, заведущий орготделом райкома―Графов Николай Семенович, председатель комиссии партийного контроля―Овсянов Коптий Савельевич, представители народа: рабочий―Шомполов Назар Матвеевич, крестьянка―Манюхина Пульхерия Никодимовна.

Были в бюро и директора заводов, и представители, так называемой прослойки от интеллигенции, но им по сценарию Вольноветрова, отводилась второстепенная роль. Подпевка, подтанцовка! Шум за сценой! Тень второй роли в эпизоде!

Сцена девятнадцатая.

И ПО ДЕЛАМ ИХ, УЗНАЕТЕ ИХ.

И вот, наступил исторический день двадцать пятого июля 1957 года (по новому стилю) от Рождества Христова, когда ленинское бюро Бабушкинского райкома партии города-героя Москвы в полном составе, собралось и стало проводить линию июньского Пленума по борьбе с приспешниками бывшего лучшего друга детей и физкультурников Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова.

―Товарищи, все в сборе?―торжественно по ранее заготовленной бумажке прочитал по тексту сценария первые слова Лев Моисеевич, предварительно для солидности водрузив на глаза очки с большими модными линзами.

―Доложите о наличии отсутствия членов. Проверьте приглашённых товарищей. Кто не все―отдельно разберёмся и накажем.

―Лев Моисеевич, все в наличии. Отсутствия в наличии нет,―равнодушно пролепетала секретарша.

―Хорошо, начинаем. На повестке товарищи, как вы знаете один вопрос, но очень важный и актуальный в наше бурное время. Если кратко: об антипартийной группе в доме культуры имени комдива Чапаева. Есть возражения, предложения, замечания,―сделав паузу, оторвавшись от текста строгим взглядом обвёл присутствующих Первый секретарь райкома.

―Нет. Ну, и хорошо! Прошу вас Серафим Иванович. Первый и основной докладчик по этому делу, он же, кстати, и пострадавший. Он введёт членов бюро, так сказать, в дело. Доведёт до сведения о действиях антипартийной группы в стенах нашего уважаемого культурного учреждения называемого в народе «чапаевкой». Серафим Иванович доложите вкратце суть антипартийного вопроса.

Огурцов солидно встал, поправил пиджак, прошёлся по пуговицам рукой, проверяя все ли застёгнуты, раскланялся в сторону Первого секретаря и членов бюро райкома, и заговорил, посматривая с презрением и превосходством на обвиняемых.

―Товарищи! Немного о себе и своей неутомимой деятельности в должности исполняющего обязанности директора дома культуры имени комдива Чапаева. Родился я в самом начале века, а именно в 1900г. В 1938 году вступил в боевой отряд всех мировых коммунистов―нашу родную ВКП(б). Всегда был на стороне ленинцев и большевиков. Всегда проводил линию партии. Боролся с меньшевизмой. Помогала мне в этом моя мама, правда не родная, Мелитина Ермолаевна Огурцова, соратница Бонч-Бруевича, бывшего соратника великого Ленина. Она и сейчас работает консультантом по околокультурным вопросам в ЦК КПСС.

Справка для нашего читателя.

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873-1955 г.)―русский общественный деятель.

Родился в Москве. Его отец был владельцем небольшой типографии. Владимир Дмитриевич владел несколькими профессиями: издатель, переводчик, этнограф и филолог. Издал первый русский перевод «Капитала» К. Маркса, что привлекло внимание полиции. После этого уезжает из России в Цюрих, где сотрудничает в ленинской газете «Искра». В ноябре 1917 года―управляющий делами Совета народных комиссаров. По инициативе Бонч-Бруевича в Москве был создан музей художественной литературы.

В зале заседаний зашушукались.

―О! Сын самой Мелитины. Кто бы подумал? А? Каков гусь!

Огурцов, удовлетворившись произведённым эффектом, сделал паузу и посмотрел с ухмылкой на обвиняемых, а затем и на всех остальных, включая и членов бюро.

―Знайте, с кем имеете дело! Холопы!―самодовольное лицо и поведение докладчика выдавали наружу сигналы серого вещества о его явном превосходстве над присутствующими по первородности и знатности его именитых предков.

―Продолжайте уважаемый Серафим Иванович! А присутствующим в зале, я бы посоветовал соблюдать строжайшую тишину и дисциплину. Вопрос архиважный! Здесь вам не тут! Прошу.

―Где бы я не находился, независимо от занимаемого мною поста, всегда проявлял партийную принципиальность. Но, в то же время вместе с ней, с принципиальностью, я, как и мой отец был всегда чутким руководителем. Придя в среду культуры, которая опять же по отцу и по матери была мне близка, я стал серьёзно проверять поставленную до меня работу, сверяя её буквально с партийными документами и с линией нашей дорогой партии и указаниями её же руководства. Вот!

Огурцов сделал паузу и вопросительно посмотрел на Вольноветрова, как бы спрашивая взглядом: «правильно ли я трибуню?»

Последний удовлетворённо кашлянул и незаметно кивнул головой.

Огурцов, ободрённый кивком опытного сценариста, уверенно продолжал:

―И тут, в смысле здесь, я обнаружил, что не все товарищи отвечают требованиям высокого статуса коммуниста и выполняют мои руководящие указания. Опять же, проявляют ненужную самодеятельность, не всегда творческую, не советуются с директором, своеволят. Всё это и вылилось в драматическом для нас карнавальном новогоднем вечере. Стараясь придать сурьёзность, партийный характер новогоднему, так сказать мероприятию, мною лично был подготовлен обширный доклад о деятельности дома за полный 1956 год по культуре и прочему искусству. Но доклад был сорван, сам текст дерзко похищен, а сам я был выставлен в роли артиста-фокусника, где я по воле другого фокусника вместо зачитки доклада стал вынимать из всех карманов всякую требуху: птицу, ленты, зонтик! Безобразие! И всё это при плотном скоплении масс в зале, то бишь наших лучших работников и трудящихся нашего славного района, которые, не разобравшись в происходящем, встретили моё невольное яркое выступление под оглушительные хлопки, хохот и смех. И кто же они так называемые деятели от культуры. Оказалось―это скромный председатель чапаевской партячейки гражданин Никифоров―фокусник-манипулятор. Он нагло обняв меня, залез ко мне в карман и обманным путём, ничего мне не говоря, выкрадывает самое ценное, что есть у коммуниста-директора―его отчётный доклад, тем самым сорвав важнейшее мероприятие года! Во всех этих безобразиях ему помогали небезизвестные молодёжные лидеры-комсомольцы Крылова, Кольцов, Усиков.

―Примкнувший Усиков,―неожиданно прервал выступление Огурцова Вольноветров.

―Да-да, извиняюсь!―спохватился Серафим Иванович и уверенно продолжил:

―И примкнувший к антипартийной группе гражданин Усиков, бывший наш товарищ. Данному преступлению, именно так я называю эти действия, нет оправдания. Это позор коммунисту-фокуснику Никифорову! Но не меньшую ответственность несут и коммунисты-клоуны граждане Сидоров и Николаев, так называемые в артистическом миру Тип и Топ, хотя у них есть и нормальные вполне приемлемые имена Коля и Петя. Вызывает недоумение: зачем нашим уважаемым артистам ещё и клички? Мы же не на западе! Для маскировки что-ли? Но мы же живём не в гнилом империализме, где человек человеку волк! Там может и нужны клички. Но у нас то человек человеку товарищ, друг и брат. Поэтому совсем непонятно, зачем советским людям, да ещё и коммунистам прятаться за вымышленные имена, да ещё такие иностранные и чуждые для нашего народа? Вопрос? Ну, да это ладно. Может в мире искусства так и принято. Культурка, мол, такая! Не знаю! Но главное не это! Они, зная намерения фокусника гражданина Никифорова, не остановили его преступные деяния―лишить лично меня доклада. И не только не остановили, но и всячески ему потворствовали, тем самым, нанеся вреднейший вред нашей ленинской линии, в смысле партии, моему личному и партийному авторитету и прочему, как антипартийные элементы, сгруппировавшиеся в группу, если не сказать в банду.

Гневная речь Огурцова дополнялась криками из зала заседаний, а оно было расширенным для сочуствующих по линии Огурцова, райкома и всей партии, и для подсадных, активно изображающих простой народ.

Народ криками из зала выражал свое возмущение:

―Позор! Вон из партии

Никифоров, Сидоров, Николаев тихо сидели, боясь пошевелиться, невольно вспоминая то, что было совсем недавно из недалёкого прошлого, когда судили троцкистов и бухаринцев и прочих уклонистов-антисталинистов. А сейчас партсудом судят их, но уже, как пособников сталинского наследия, приверженцев старого режима.

―Неисповедимы пути Господни!―кротко подумал Никифоров, внутренне дрожа от страха и переживая за себя, за своих родных и близких, вспомнив вдруг где-то случайно прочитанные стихи.

«Брали на пушку», «ставили к стенке»,

«Списывали в расход»―

Так изменялись из года в год

Речи и быта оттенки.

«Хлопнуть», «угробить», «отправить на шлёпку»,

«К Духонину в штаб», «разменять»―

Проще и хлеще нельзя передать

Нашу кровавую трёпку.

Правду выпытывали из под ногтей,

В шею вставляли фугасы,

«Шили погоны», «кроили лампасы»,

«Делали однорогих чертей».

Сколько понадобилось лжи

В эти проклятые годы,

Чтоб разьярить и поднять на ножи

Армии, классы, народы.

Всем нам стоять на последней черте,

Всем нам валяться на вшивой подстилке,

Всем быть распластанным с пулей в затылке,

И со штыком в животе.

Огурцов, брызгая слюной и грозя кулаком, явно подражая, нынешнему лидеру нового культа личности дорогому товарищу Никите Сергеевичу Хрущёву, продолжал:

―Но они просчитались! Враг не пройдёт на внутреннем фронте и особенно в культурном. Таким деятелям мы всегда дадим достойный отпор. У нас хватит серого вещества, чтобы разоблачить все их антипартийные делишки и антиленинские мыслишки, пусть и в культурном, но в основном своём трудовом пролетарском коллективе. Да здравствует дружба народов между народами, мир во всём мире! Слава нашей родной коммунистической партии! Правильно, я сказал, Лев Моисеевич?―закончил заключительную и обличительную тираду Огурцов, по собачьи преданно поглядывая на хозяина партийного бюро.

Стыдно было слушать всё это и Лукашину, молодому инструктору комитета комсомола Бабушкинского района.

―Правильно! Мы тут сложной математикой заниматься не будем!― ответил первый секретарь райкома и добавил:

―Будут ли вопросы к докладчику?

Из зала от подсадных закричали:

―Какие вопросы? Всё ясно! Под суд деятелей культуры! Что там разбираться―только время терять!

―Ну-ну! Успокойтесь товарищи! Я понимаю ваше возмущение, но мы будем действовать целесообразно революционной сознательности и потом по закону. Никакого самосуда! У нас не Америка, мы не негры.

Первым слово взял, как это и было прописано Вольноветровым в сценарии, председатель партийно-контрольной комиссии товарищ Коптий Савельевич Овсянов.

Когда последнему было поручено состряпать это дело, он сначала обрадовался, чувствуя доверие руководства и возможное повышение. Но когда вникнув в суть вопроса, пригорюнился. Ничего по большому счёту не было: ни криминального, ни антипартийного. Ну, по крайней мере, так ему это казалось с высоты своего мироощущения и человеческой совести. Но есть указание первого и самого Романова, всё раскрыть и чтобы всё было правдоподобно. И главное раскрыть сталинскую тему, что был тайный заговор, который шёл чуть-ли не от самого Маленкова и примкнувшего к антипартийной группе Шепилова. А вот это и было самое трудное, как привязать всю эту новогоднюю Огурцовскую чепуху и заговор сталинистов к честным, старым, преданным коммунистам.

―Товарищи! Трудно сознавать, что вот эти товарищи, которые с нами были в одной партии, совершили такой антиленинский проступок. Я не буду говорить преступление, как образно, но совершенно искренне, и может и справедливо, выразился товарищ Огурцов, сын пусть и приёмный нашей многоуважаемой Мелитины Ермолаевны. Эти обстоятельства должны установить наши компетентные органы. Я думаю, они разберутся с этим запутанным делом, но по партийному―всё тут ясно, как божий день! Извиняюсь! Вырвалось! Товарищ Огурцов всё доложил правильно, проверка доказала правоту его слов. Но ведь это лишь верх айсберга, а что осталось и скрыто под тёмной водой? Вот об этом я и хочу поговорить. Понятно Новый год, праздник, ёлка, Дед Мороз, Снегурочка и прочее, а здесь доклад и лекция. Но я не об этом. Здесь всё ясно и партии то же, и всем здесь присутствующим. Так Серафим Иванович?

Не ожидавший такого вопроса, исполняющий обязанности встрепенулся и, подпрыгнув, с места скороговоркой проговорил.

―Конечно, ясно, потому-то мы и здесь с Никодиловым!

―Вот, но что за этим всем стоит? Что в конце-концов хотел фокусник Никифоров. Показать свои фокуснические ухватки, так это они и на сцене выделывают. Просто выкрасть доклад с целью обогащения? Но какого обогащения? Доклад ни с материальной, ни с духовной стороны не имеет какой-либо ценности. Он бесценен.

На этих словах Серафим Иванович удовлетворенно хмыкнул.

―Вот именно бесценен!

―Не было цели обогатиться материально, продав доклад или обогатиться духовно, прочитав его. Так что же было за всем этим? А было вот что! Не срыв доклада, как просто обычного доклада, а комплекс тех последствий, которые последуют за этим. Создание не больше и не меньше оппозиции в лице маленькой пока антипартгруппочки. Для чего? Для борьбы с нашими историческими решениями родной партии во главе с главным нашим вдохновителем и продолжателем этого курса дорогого Никиты Сергеевича Хрущёва.

Коптий, сделав паузу, оглядел присутствующих, проверяя по их лицам эффект нагромождения, произнесённых им пустопорожних слов.

―Мы не испугались, смело развенчали культ великого Сталина, чтобы освободиться навсегда от любых культов. А тут оппозиция, она ж ещё и антипартийная группа, идёт против решений двадцатого съезда. А это и есть возрождение культа! И я не побоюсь предположить культа личности нашего дорогого Иосифа Виссарионовича…,―вдруг Коптий остановился, почувствовав, что его не туда понесло и надо поправляться.

―Бывшего, так сказать дорогого! И я думаю навсегда бывшего.

Овсянов бросил взгляд на недовольное лицо Пропагандова и решил усилить антисталинскую тему.

―А, как известно из искры возгорится пламя! И вот эти антипартийцы с помощью влияния из вне уже не просто оппозиционеры, а враги нашего общества. Вот на что были направлены действия этой, так называемой оппозиционной группочки, если не сказать определённей―банды. Расшатать с помощью всемирного империализма нашу социалистическую систему, разрушив самое дорогое, что у нас есть―партию настоящих ленинцев. А доклад, я уверен, они хотели переправить на запад, выдав врагам наши достижения и секретные планы в области культуры! А может даже, если, глубоко подумав, и продать за золото или за презренную валюту. Но это уже дело определённых и компетентных органов. Ну, вот примерно так я думаю об их антипартийной деятельности.

Вконец запутавшись, Овсянов закончил своё выступление и весь красный сел на место под жесточайшим и уничтожающим взглядом первого и второго секретарей.

Я умалчиваю о реакции простых линейных подсадных работников партаппаратов разных уровней и славных работников правоохранительных органов, естественно, не исключая и работников госбезопасности.

Извините, а куда без них? Даже маломальское дело, можно сказать пустяковое и никчёмное, не проходило без пристального участия и вмешательства бдительных чекистов.

Неожиданное, но вынужденное отступление.

Только-что пришло, в тот самый момент, когда были мною, написаны последние строчки и поставлена точка в конце предложения, сообщение о кончине великой Людмилы Марковны Гурченко. Я не мог промолчать! Читатель должен знать о нашей общей невосполнимой потере! Людочка Гурченко и её неповторимая Леночка Крылова―слов нет! Помолчим и вспомним её―милую, решительную, совсем молоденькую девушку, отказавшуюся в то непростое время победившего социализма, сотрудничать с органами государственной безопасности, отвергнув выгодные и лестные предложения. Она не могла поступить иначе. Иначе―значит предать себя и своих родных и близких, и тех, кто знал её и верил ей. Этого просто быть не могло!

Власть ответила в своём духе: пятнадцать лет забвения!

30 марта 2011 года душа Людмилы вознеслась к Богу!

М.Ф.Толстоевский. 30 марта 2011 года.

Продолжим, склонив головы! Жизнь продолжается!

Затем, а это был уже не раз отрепетированный спектакль проведения партийных бюро, по регламенту и по сценарию выступил заведующий организационным отделом Графов Николай Семёнович. Был он неплохим мужиком в быту и в простой жизни, но уж очень хамелионистым в своей партийной работе. На работе он никогда не улыбался и не шутил, всегда был серьёзен, сосредоточен и нарочито деловит. Говорил он всегда сухим, партийно-типовым языком и только о партделах.

Ипполлит Георгиевич, когда познакомился с уважаемым Николаем Семёновичем, то воспринял его, именно таким, каким он и представлялся в райкоме. Сухарь! Деловит, не пьёт, про женщин и прочем, боже упаси, ничего не говорит, только о партийных делах. И всё архиархисерьёзно!

Но однажды, когда Графов находился в официальном отпуске, Ипполит увидел его у винного магазина, где увидел Семёныча в странном образе. Закутавшись в одежды, не совместимыми с высоким званием члена партии, но вполне совместивыми с советским простым отпускником, с целью, чтобы его не узнали родные и близкие по партии, и кое-кто ещё из гегемонов, набирал в авоську несколько, а если быть точным, шесть бутылочек водочки «столичной». Инструктор, внимательно наблюдая за представлением, про себя посмеялся и сделал вывод, что не всё то, что блестит―золото!

―Уважаемый Лев Моисеевич, Кэм Афанасьевич и все товарищи, находящиеся в этом уважаемом зале, кроме естественно тех, которых мы разбираем, и естественно осудим. Спасибо за предоставленную мне высокую трибуну, за возможность от имени нашей партии и народа выступить в защиту наших коммунистических идеалов, за то, за что жизнь отдавали мы, наши отцы и деды!―сильно, убедительно, с напором, стараясь реабилитировать слабое выступление предыдущего оратора, начал Графов свой подготовленный монолог.

―Коммунизм―вот светлое будущее, которое мы строим для людей, не щадя последнего здоровья, которого не хватает всем, в том числе и нам коммунистам, сил и времени перед тем же народом, который мы бессознательно, в смысле неведомой дорогой ведём в это светлое будущее! Есть, конечно, на этом тернистом пути, который мы проходим первыми и ошибки, и невинные жертвы. Но, это издержки, которые всегда сопутствуют великим свершениям. Но, кто же нам мешает, кто тормозит наш светлый путь? А вот они! На первый взгляд идущие в ногу, но это сплошное притворство! И это не просто слова! Оно подтверждено неопровержимыми фактами, доказательствами! Я не буду повторяться про срыв доклада, лекции, про действия банды Никифорова! Я скажу про наш комсомол―в лице Крыловой, Кольцова, Кубанцева и примкнувшего Усикова к их компании. Что же это за комсомол такой, который позорит нашу советскую сознательную молодёжь. Какой пример, они могут дать, если комсомолец Кольцов, втихую от общественности просит дядю Васю поцеловать его, а затем для оправдания говорит, что это оне репетируют. Кто? Дядя Вася? Кто и что они репетируют и главное зачем? Я внимательно ознакомился со сценарием вечера, но я ничего не нашёл подобного! Там нет никаких сцен, связанных с поцелуями и прочем. А тем более между особями мужеского пола. Что это, как не тлетворное влияние запада, с его пошлой культуркой и допустимым развратством! А это, нездоровая связь в стенах культурного заведения, да ещё и имени героя гражданской войны, увы, уже покойного, но всеми уважаемого и чтимого всеми товарища Чапаева, гражданки Крыловой и гражданина Кольцова? Прилюдные поцелуи на глазах у всего зала, танцующих в Новогодний вечер. У нас есть показания честных свидетелей. Какой пример, они подают? Только пример распущенности и вседозволенности. Пример свободных лёгких отношений юноши и девушки, которые являются ещё и работниками дома культуры имени нашего замечательного великого полководца товарища Фрунзе! Ой! Оговорился в запальчивости! Извиняюсь товарищи! Василия Ивановича Чапаева! На работе надо не любить и целоваться, а работать, и тем более не с мужчинами, как этого хочет комсомолец Кольцов в своих сомнительных репетициях с дядей Васей! Стыдно, стыдно должно быть товарищам, которых мы уже не можем называть этим высоким словом, только уже граждане!! Позор комсомолу!!!―выдохнул Графов, не додумав до конца последствий своих искренних воззваний.

А зал, как и было условлено, поддержал призыв содокладчика:

―Позор комсомолу! Позор комсомолу!

Почему именно кричали так, а не по другому? На это есть свои объяснения. Были жёсткие указания кричать только те фразы и лозунги, которые произносят исключительно партийные руководители.

Конечно, надо было кричать просто «позор!», а не «позор комсомолу!», но последний выступающий, опытный чиновник от партии, произнёс в сердцах: «позор комсомолу!». Поэтому и из уст подсадных в зале пронеслось решительно: «Позор комсомолу!»

Вольноветров быстро осознав непроизвольную ошибку-оговорку Графова, привстал и решительно замахал руками, приказывая подсадным, прекратить выкрики и скандирование. И как бы, в знак разьяснения для тех некоторых товарищей, которые по-наивности всё принимали за «чистую монету», сказал, что естественно товарищ докладчик, он же, Графов, имел в виду вот этот комсомол, который сотрудничал с антипартийными гражданами, если не сказать больше?!

―А! Понятно!―только и разнеслось по залу среди тех глоток, кто только что орал «позор комсомолу!».

―Хорошо хоть ни партии!―подумал про себя Лев Моисеевич, вытирая холодный пот с армейского лба.

Трудно проводить подготовленные процессы.

―Дураков много!―шепнул на ухо Пропагандову его второй и верный заместитель, но легкомысленный в теории и идеологии, да и в самой жизни.

Процессом руководил он, и сценарий был его же, составленный вместе с соратниками по райкому Овсяновым и Графовым. Это они, так изуверски, по партийному, выпускали безликие постановления, которые по-человечески понять было невозможно. Помните, это обстоятельство ещё отметил наш молодой инструктор Ипполит, когда пришёл работать в райком.

Затем слово взял сам Вольноветров.

Всё шло строго по сценарию с некоторыми помарками и небольшими недочётами.

Сначала выступают штатные работники райкома. Они подготавливают членов райкома, которые представляют рабочий класс, крестьянство, директорский корпус, интеллигенцию и прочих, к принятию правильного решения, уже заранее согласованного и одобренного в самых высших инстанциях.

Но они назначенные в члены бюро райкома, должны были обязательно, лучше сознательно, выразить свою волю через голосование. Чтобы не получилось, что голосуют так как надо, а у себя на кухне среди родных, близких и знакомых будут говорить совсем другое, противоположное тому за что прилюдно голосовали

Партия думала и о мозгах в светлых головах советских людей. Чтобы все, как единое монолитное серое вещество, думали, так как надо, как запланировано партией с полным и чистым осознанием того, что это единственно правильно, так думать и жить. Но это для простого люда, для тех, кого мы называем народ и который по теории классиков научного коммунизма состоит из классов и прослоек в виде гнилой интеллигенции, реакционного духовенства и прочих деклассированных элементов. Электорат, по-современному!

Коммунистическая же каста, её верхушка―партэлита была особой страной со своими законами и особой жизнью, тщательно скрываемой от народа. Государство в государстве, куда допускались не все, а только избранные, те, кто был верен хозяину, лично только ему, независимо от того, какую он носил фамилию: Ленин, Сталин, Маленков, Берия, Хрущёв.

По сценарию наступала очередь выступать лучшему представителю могучего пролетарского класса―рабочему из низов, короче с самого дна, шахтёру. Прочие примкнувшие к пролетариату слои и прослойки, зафиксированные классическим учением должны подождать своей очереди, если опять же им доверят сказать слово товарищи из касты.

Слово попросил представитель рабочего класса―гегемона Назар Матвеевич Шомполов, потомственный шахтер, хотя и работающий сейчас в Москве, конечно же, не шахтёром, а совсем наоборот―вахтёром в Центральном Совете профсоюзов СССР.

Донбасс, уголь, неотмытые от угольной пыли лицо и руки―всё это было у Назара, но давным-давно. Да, рекорд был! Немного, правда подправленный умелой рукой начальства шахты в сторону увеличения, и конечно, не без ведома и указаний самых высших партийных организаторов всех наших побед и успехов. Стране Советов нужны были, как воздух рекорды!

Одного Алексея Григорьевича Стаханова было до боли мало. Его почин надо было поддержать и распространить. Для шахтёров это был каторжный труд, но директивы о повышении выработки и выдачи нагора всё больше и больше угля подписывал лично Сталин, что сами вы понимаете, это обязывало: «вынь да положь», а не сделаешь, покараем и проклянём, а то и врагом обзовём, вредителем и шпионом! Не выполнение каралось очень строго. Начальники всех уровней, от министра до начальника смены, дрожали, как «осиновый лист», боясь не выполнить указаний самого. А потому, мучительно борясь со своей совестью, отказывались от идеалов и жизненных принципов, приписывали, где чуть-чуть, а где и более. И смело-нагло, но с внутренним страхом рапортовали наверх о новых невиданных доселе успехах. Где-то, что-то было правдой. Рабочие в забое, действительно вкалывали и ставили рекорды, но и была обычная, привычная, канцелярская приписка. Со Стахановым была тоже двойная правда. Он отработал в одну свою смену целых 14 норм, 102 тонны угля выдал нагора. Но и здесь была своеобразная хитрость, которая, ни в коей мере, не умаляет трудовой доблести Алексея Григорьевича. Забойщик только вырубал уголь, а остальную работу: крепление шахты, погрузку угля выполняли другие шахтёры-подручные. Вот это и стало основой героического трудового подвига.

О подвиге Стаханова написали все центральные газеты, и понеслась по стране новая кампания под названием: «стахановский почин». В это время подвернулся и рабочий-шахтёр Шомполов Назар, давший уже 115 тонн за смену, используя метод Стаханова―разделение труда на отдельные операции. Назар выдвинулся в передовики, героя отметили государственной наградой. Для показа живого героя перевели с Донбасса в Москву, где он был избран, опять же для достойного примера, депутатом Московского городского Совета. А поселили его, как и когда-то Алексея Стаханова в знаменитом доме по улице Набережной.

Шомполов давно уже забыл, что такое шахтёрский труд, своих бывших товарищей по трудным годам работы в шахте, возомнив себя действительно героем. Стал частенько выпивать, и даже сейчас на бюро райкома от него попахивало крепким чесночно-луковичным водочным перегаром. Большой красный нос с мелкими венозными прожилками выдавал его с головой, как горького пьяницу. Но шлейф славы стахановца пока ещё тянулся за ним, а вернее тянул его по жизни, не позволяя ему окончательно упасть на дно.

Шомполов был умным мужиком и всегда рьяно выполнял все просьбы и указания вышестоящих органов, особенно партийных. Вот и сегодня, он смекнул, что если он и перегнёт палку в своей пылкой речи, ему только выразят благодарность, а может и подкинут чего-либо: спецпаек, конвертик с премией, а может и двинут куда-нибудь наверх. А то, как-то застоялся наш Назар Матвеевич.

После депутатства, за его буйный нрав, связанный с выпивками, Назара перевели в Центральной Совет профсоюзов, где он и скатился до вахтёра. Членом бюро райкома партии он пока почётно, но чисто по-бутафорски состоял, а вернее заполнял пролетарское место-стойло-кресло вечного героя-рабочего-стахановца.

Назар Матвеевич солидно встал, для уверенности крякнул, руками расправил свои, уже можно смело сказать вахтёрские усы или усы «а ля» вахтёр, как бы сказали современные преобразователи нашего великого и могучего живого русского языка.

―Я потомственный шахтёр. Вот с малолетству вся моя жизня была связана с каменным углём и прочим природным топливом. И я горжусь энтим. Вот этими самыми рабочими руками вместе с Алексеем Григорьевичем Стахановым мы для нашей Родины давали рекордные тоннажи, не щадя себя и бывало и других. Только бы, чтобы наш великий союз рабочих и крестьян, короче, советский народ под руководством родной партии жил лучше и лучше! Мы не жалели сил, мы работали, пахали, а что мы видим здеся и тута, в так называемом доме культуры―очаге, так сказать народного коллективного воспитания. Мать её! Да ничего мы не видим! Окромя сплошных безобразий! И хто? Члены партии, комсомола, которые предали идеалы нашего коммунизма. Мать его! Извиняюсь за резкость! Вот так, не меньше―не больше, предательство в наших стройных рядах! Пятая колонна! И хде? В культурном доме нашего героя-Чапаева! Верного интернационалиста от третьего, мать его, коммунистического ленинского Интернационала,―неожиданно развил тему Чапаева Шомполов, вспомнив, как нельзя, кстати, всеми любимый фильм.

―Не укладывается в голове! Вот в этой трудовой, рабочей от мозга костей, большевистской голове не укладывается!―для убедительности Шомполов постучал правой рукой по голове.

В полной тишине раздался звонкий звук, как будто стучали по пустому горшку.

Повисла пауза. Все ждали, когда прекратится звон идущий, словно от церковного колокола в воскресный день.

В зале, пожилая женщина явно из подсадных, машинально даже перекрестилась.

Лев Моисеевич согласно и удовлетворённо кивал головой, делая вид объективного слушателя, но, увидев в зале даму, наложившую на себя крёстное знамение, сделал строгое лицо, и указав пальцем на бедную женщину, рявкнул:

―Я не знаю, как надо, но вы делаете неправильно. Здесь вам не тут и даже не церковь!

Все уставились на бедную женщину в направлении пальца Пропагандова.

―Стыдно! Вы же, коммунистка! А руками креститесь, а потом этими же руками будете есть советский хлеб!

―Я ненарошно, машинально! Лукавый попутал!

В такт кивания головы первого строго кивал и Вольноветров. Будучи вторым лицом, в райкоме он не мог не кивать, я уже не говорю об Овсянове и Графове. Но, как только Пропагандов обратил внимание на пожилую женщину, Кэм Афанасьевич незаметно подозвал дежурного на дверях и сказал:

―Быстро выведите из зала эту дуру. Выясните, кто такая? Из какой парторганизации?

Это была основа их работы―ловить самые незаметные намёки генеральных, первых, вторых, третьих и прочих партийных начальников и деятелей, угадывая на опережение их желания, облекая эти намёки в конкретные действия и оправдывая их наукообразными партдогмами.

Женщину быстро и тихо вывели из зала. Заседание бюро продолжалось.

Видя ободряющие кивки партийных деятелей Бабушкинского райкома, рабочий-гегемон Шомполов решил усилить свою речь прямыми обличениями, даже не затрудняясь их как-то обосновать:

―Короче, не наши оне! Не наша кость! Гнилые в здоровом теле!

Ничего, не сказав более определённого и конкретного, Шомполов решил закончить свою обвинительную речь нагло патетически:

―А чего с ними цацкаться!―расхабрился Назар Матвеевич, ассоциируя себя с пролетариатом, который всегда по большому и классово был прав.

―Мы с партией определяем направление, а уж мелочами―судьбами людей, можно и пренебречь. Коммунизм строим первыми, идём по неизвестной непроторенной дороге, но строго по научному пути указанному теоретиками Марксой, Энгельсомом, Лениным-Сталиным и прочими более мелкими теоретиками,―смело валил бессмыслицу,закручивая в обод свою мысль, герой шахтёр-вахтёр.

―Поэтому я заканчиваю, и так всё ясно! Я с партией! Я ей верю! Она моя родная! А вот эти!―сделав паузу, Назар брезгливо обвёл взглядом прижатых обвинениями Никифирова, Сидорова, Николаева и примкнувшего к ним Усикова и комсомольцев.

―Нет даже слов возмущения, чтобы выразить глубину их падения и мерзкого не партийного поведения. Исключить всех их к чёртовой матери из нашей чистой партии и точка! Не место им рядом с нами! А вот комсомол разобрать отдельно на комсомольских всяких мероприятиях. И чтоб покаялись иуды, покаялись ироды! Мать их всех!

―Правильно!―забурлили стройные ряды подсадных, крепко сидевших в зале.

―А что вы предлагаете применить к примкнувшему, так сказать, Усикову?―вдруг неожиданно для всех задал провокационный вопрос Коптий Савельевич, пытаясь обелить себя активностью после невнятного своего выступления.

―А что! Примкнувшего вообще не пущать в наши ряды, в ленинские ряды и всё!―отрезал Шомполов.

―А вот тех, кто давал рекомендации и поручительства на энтих членов и кандидатов, то же, как-то их проверить и прищучить! Налицо крупный заговор!

Колесо покатилось далее и все как-то невольно вспомнили недавние сталинско-бериевские репрессии с арестами и расстрелами под лозунгом: «будь бдителен―враг не спит».

Лев Моисеевич быстро сообразив своим армейским прямым умом, что это уже смахивает на сталинские расправные методы против которых, как-бы сейчас и борется партия во главе с первым секретарём и другими важными товарищами, входящими по их же словам в славную ленинскую когорту, строго заметил:

―Ну, наверное, вы насчёт крупного заговора немного преувеличили, хотя в остальном всё правильно, из мелких пакостей рождаются и более крупные. Как говорили у нас в армии на учениях, что значение синуса может в военное время достигать и четырёх единиц, только отпусти вожжи,―не понимая что сказал, закончил монолог довольный собой перворайкомовец, почти, как проповедник или первосвященник.

―У вас всё?―спросил Шомполова Пропагандов.

―А что? Что-то я не сказал?―непонимающе и растерянно проговорил рабочий-коммунист, шахтёрско-вахтёрская душа.

―Нет, ваша рабоче-пролетарская позиция высказана более, чем правильно,―заморгал Пропагандов.

―Ну, вот! Я ж готовился!―с удовлетворением сел на место Назар Матвеевич, выдохнув из легких перегарный душок вчерашнего пьянства.

―Так, кто у нас следующий обвинитель?―по сценарию, так и хотелось добавить к фразе Пропагандова это слово, которое по всем смыслам подходило к происходящему спектаклю.

―Я, я!―засуетился ещё один класс победившего социализма, потомственная и представительная союзница рабочего класса крестьянка-молочница, а в простонародье просто доярка, Манюхина Пульхерия Никодимовна.

―А мне вот их жалко! Но жалко оттого, что вот оне, так опустилися. Своровать важные секретные документы, ответственный доклад, обпоить научную интеллигенцию―лектора Никодилова, практически подорвать авторитет ужасно уважаемого в руководящих слоях товарища Серафима Ивановича, сына одного из старейшего и влиятельнейшего члена партии, советника по культуре, дорогого Никиты Сергеевича. Это ж надо, чё удумали, до такого дошли. В моей крестьянской, как и у рабочего Шомполова голове не укладывается. Вот я, всю жизню свою дою коров. Дык я, даже ни о чём плохом-то и подумать не могу. А оне, вот чё удумали!

―Что вы конкретно предлагаете?―спросил ведущий шоумен.

―Я то? Да я ничего не предлагаю, только жалко мне их! Да и молодёжь, что с неё возьмёшь? Но наказать надо!― встрепенулась знатная доярка, вспомнив партийные рекомендации товарища Вольноветрова перед заседанием бюро райкома.

―Выступления должны быть простыми, высказанные своим языком, но обязательно с осуждением позиции антипартийной группы и особенно, примкнувшего к ним Усикова,―учил второй секретарь.

―Понятно, наказать это правильно. Что же вы предлагаете? Выговор, исключить или прочее?―нежно по партийному давил опытный Лев Моисеевич на растерявшуюся Пульхерию Никодимовну.

―Так вам виднее! Я человек маленький! А если по мне, так прочее!― и вспомнив слова Вольноветрова, выпалила:

―Заклеймить антипартийную группу товарища Никифорова и его двух клоунов, а особенно этого, как его? Кэм Афанасьевич, вы ещё мне фамилию говорили!

―Усиков,―испуганно заморгав, промычал второрайкомовец-второсвященник коммунистической секты Бабушкинского райкома.

Пропагандов строго и осуждающе посмотрел на Вольноветрова, Овсянова, Графова, говоря строгим армейским взглядом:

―Вывести бы вас в чистое поле, поставить лицом к стенке и пустить пулю в лоб двумя очередями!

―Да, да, вот он―примкнувший Усиков! Особенно его голубчика мне сказали заклеймить.

―Всё, всё! Спасибо, мы вас вполне поняли. Садитесь,― упирая на слово «садитесь», посадил обличительницу-крестьянку Пропагандов.

Потом выступил представитель от директорского корпуса, затем просто житель Бабушкинского района, специально подготовленный соответствующими органами.

Весь этот театр абсурда прерывался аплодисментами, переходящими в овации, обличительными возгласами из зала представителей простого народа, вывешиванием лозунгов, на которых, аккуратно, художественно, профессионально были вырисованы буквы и знаки препинания, особенно выделялись восклицательные и вопросительные.

―Ну, что же товарищи, я думаю всё ясно, даже членам бюро райкома,―обговорился Пропагандов.

―Представители, заметьте, лучшие представители наших народных классов выступили и осудили. Разбор проведён квалифицированно, по партийному честно и объективно. Есть у кого-либо из присутствующих что-либо сказать?―вопрос завис в воздухе, так как по сценарию все выступления кончились. Он знал, о чём спрашивать, зная с полной уверенностью, что желающих уже быть не должно, а самодеятельные неожиданности должны быть пресечены сценаристами и соответствующими органами.

Вдруг в установившейся тишине прозвучал голос Никодилова, лектора по распространению. Честно говоря, речи выступающих и вчерашний небольшой запойчик с утренним лёгким похмельем сморили его. И он спал, но с открытыми глазами. Но, ещё идя на бюро, он решил обязательно выступить из карьерных соображений, чтобы его заметили и отметили. Может запомнят и одобрят, а там гляди из лекторов произведут в партпроповедники. И он уже будет читать те же лекции о жизни на Марсе, но с классовых марксистско-ленинских позиций и естественно за другую зарплату.

В то славное время правления КПСС всё и вся рассматривалось только с классовых позиций, естественно включая и жизнь на других планетах. Что это и как это―никто толком не понимал, но все заученно повторяли, как заклинания: диктатура пролетариата, рабочий класс-гегемон, революционная целесообразность и такая же сознательность. И ничего, что было в действительной жизни людей, не рассматривалось в ином свете, просто по-человечески, на бытовом житейском уровне. Одним словом только в свете решений очередного исторического и эпохального и т. д. Всё только через призму догм о борьбе классов. Культура, так обязательно пролетарская. Литература, так непременно народная и партийная, не больше―не меньше! Реализм, опять же только социалистический, как будто самого понятия реализма было мало. Реализм―он и в Африке реализм, если кушают там людей, так как его не называй, всё равно это каннибализм, революционный или социалистический, империалистический или буржуазный, а не званый ужин. Жрут дикари и не думают, какой он! Кушать просто хочется―вот и вся философия!

―Граждане, я прошу слова! Я один из тех, кого вот они обманным путём, не допустили прочитать лекцию нашему народу, самому любознательному народу в мире!

Пропагандов посмотрел на Вольноветрова с немым вопросом: «Что, кто готовил? Почему вдруг! Кто разрешил? Неужели мы на войне: ровное поле, ни ямки, ни кочки, ни колышка. И вдруг из-за угла выезжает танк!»

Вольноветров виновато пожал плечами. Никодилова не планировали. Срыв лекции в новогоднюю ночь, связанный с пьянством самого лектора, как-то не вписывался в светлый чистый образ проводимого мероприятия―бюро райкома.

―Товарищи! Я сам не ожидал, что буду выступать. Меня вроде как бы не готовили. Ну, я в смысле, что и так всё ясно. Но я не могу молчать и хочу внести свою лепту в этот исторический процесс.

―Товарищ Никодилов, а можно поконкретней и по сути,―неожиданнно прервал незапланированный доклад второй секретарь.

―Да, да, согласен! Я в самую суть и хочу завести собравшихся здесь членов и не членов партии, а также сочувствующих партии,―витиевато продолжил Яков Филиппович.

―Я коротко, но начну издалека. Серафима, то бишь, Ивановича, я знаю очень давно, ещё с тех времён, когда его отец Бывалов Иван Иванович, возглавляя коллектив народно-культурной самодеятельности Мелководского района, занял первое место на конкурсе песни здесь у нас в Москве. Было это в 1938 году. Вы, конечно, всё это прекрасно помните. И вот, Серафим Иванович, его родной сын, имеющий, правда и мать свою, ну, я имею в виду лицо, всеми нами уважаемое и узнаваемое―Огурцову Мелитину Ермолаевну, принял эстафету отца и то же отличился на благодарной почве культуры! Понёс гордо, так сказать, в массы высокое звание артиста и самобытность культурного самовыражения, творчески подошедши к встрече Нового года, превратив его не в обычную развлекательную легкомысленную ночь, а в серьёзное политическое мероприятие, пригласив естественно и меня с наипопулярнейшей лекцией. У нас общество по распространению знаний работает успешно уже более тридцати лет. Все эти трудные годы мы несли нашим массам «разумное, доброе, вечное», короче знания―в массы. Вот наш девиз!

Справка для читателя.

Сеятель знанья на ниву народную!

Почву ты, что ли, находишь бесплодную,

Худы ли твои семена?

Робок ли сердцем ты? Слаб ли ты силами?

Труд награждается всходами хилыми,

Доброго мало зерна!

Где ж вы, умелые, с бодрыми лицами,

Где же вы, с полными жита кошницами?

Труд засевающих робко, крупицами,

Двиньте вперёд!

Сейте разумное, доброе, вечное,

Сейте! Спасибо вам скажет сердечное

Русский народ…

Н.А.Некрасов. «Сеятелям». (1876 год)

―Товарищ Никодилов, прошу вас ближе к теме,―ещё раз с ещё большим раздражением прервал путаную речь лектора сам Лев Моисеевич, строго поглядывая на Кэма Афанасьевича, как бы говоря: «Ну, я тебе всыплю за этот бардак!», что на армейско-ефрейторском языке обозначало: «Где вы были? В туалете? Вы бы ещё в театр сходили».

И здесь товарищ Никодилов неожиданно для всех, но не для нас, строго выговорил главному ведущему.

Во время проведения исторического процесса, он уже успел втайне от всесильного бюро, приложиться, выходя в туалет по маленькому дельцу, как это он называл, к немаленькой надо сказать порции спиртного, эдак примерно, если строго в граммах, то двести пятьдесят. А по-простому замахнул за воротник чекушку водки.

―Прошу не прерывать меня и не сбивать с вольных мыслей!―и выразительно, как это он любил делать, поднял палец кверху.

Всё замолчало, ни шума, ни пыли, ни какого движения, да что там движения, воздух не колыхался, застыв на месте!

―Хорошо,―нервно отреагировал первый, ещё строже посмотрев на Вольноветрова, как бы говоря последнему: «Это вам будет чревато боком».

―Так вот, я продолжаю. Мы людям несём вечное и доброе. Мы их просвещаем в духе нашего ленинизма, коммунизма и прочего. Можно долго продолжать: «измов» пруд пруди. С товарищем Огурцовым мы уже бок о бок более двадцати лет. Куда нас только лихоманка не бросала. А мы всё вместе и вместе. Из любых дел выпутывались. Серафим Иванович―золотой человек и он не мог, ну, я в смысле, он не мог того, что ему шьют комсомол и отдельные несознательные члены партии. Я имею в виду фокусника, двух клоунов и примкнувшего к ним кандидата в члены Усикова. Срыв моей лекции, всё на совести этой антипартйной группы и особенно Усикова! Это он меня обхаживал, когда мы осматривали достопримечательности местного буфета. Я хотел в своём докладе официально донести до трудящихся, что есть Марс? А может там жизнь есть, разумная и конечно, я предполагаю, что уж там-то построено полнокровное коммунистическое общество! И я уверен совсем изжиты все наши пока ещё действующие пережитки и выявлены антипартийные недобитки. И я убеждён, что марсияне―члены высшего общества не будут действовать, как эти―земляне, сплотившиеся в антипартийную группу и сорвавшие нагло и сознательно народную лекцию. И тем более не будут похищать доклад, и делать из нового года голую юморину и такую же сатиру.

―Что же вы предлагаете?―нетерпеливо спросил Лев Моисеевич.

―Вот в конце, я всё и клоню к концу, и скажу! Я заканчиваю. Предложение простое: через каких-то полгода снова наступает, как его, ну…, новый Новый, но уже 1958 год от Рождества Христова. Ой, извините, вырвалось машинально! Просто 1958 год, без всяких религий и встретить его надо достойно. Ну, я имею в виду, под строгим партейным контролем, как со стороны райкома, так и со стороны комсомола. Чтобы у нас не повторилось то, что произошло в приснопамятную ночь, прозванную уже в народе «карнавальной».

―Правильное предложение, товарищ Никодилов. Самодеятельность на контроль! Начало―полдела, конец―всему голова!―похвалил Лев Моисеевич.

В зале раздались дружные возгласы явно руководимые умелой рукой.

―Правильно! На контроль―юмор и сатиру! Нет самодеятельности в культуре!

Незаметно Вольноветров сделал отмашку, как бы встряхивая волосы, и возгласы моментально прекратились.

―Вот и товарищи в зале поддерживают. Ну, что ж, дельное предложение. В итоговом документе, мы это обязательно откарандашым. Нельзя же всё ломать, надо на чём-то и сидеть,―шутливо, но не понятно для всех, закончил выступление марсианского лектора первый секретарь.

Всё, вроде бы, как всегда, катилось к концу, шло к успешному завершению-заклеймению отщепенцев и ничего более не ожидалось. Антипартийной группе, примкнувшему к ней Усикову и комсомолу оправдательных речей говорить не дали. Всё тот-же сплочённый партией зал на вопрос первого: «давать ли ответное слово объвиняемым?» проорал единой глоткой:

―Зачем! Всё ясно! Не давать! А давить! Искоренять скверну!―вопило несколько голосов из разных концов зала, а толпа их активно поддерживала возгласами:

―Правильно!!!

Но ещё один человек не мог молчать! Сыграло болезненное самолюбие нашего старого знакомого Ипполита. Вот где он и решил отыграться за все своё унижение в доме культуры!

―Можно мне, Лев Моисеевич? Я хочу акцентировать некоторые моментики в этом непростом деле,―солидно встав, пробасил Ипполит Георгиевич.

―Ну, что ж, я только хочу сказать, что наш инструктор вплотную занимался этим дельцем прямо, так сказать, в логове, в смысле в очаге событий, в стенах приснопамятного дома культуры!―возникло небольшое замешательство в рядах президиума.

―Тьфу ты! И я туда же за лектором! Привязалась марсианская зараза!―отругал про себя Лев Моисеевич, атеист по должности, но верующий в душе.

―Пожалуйста, докладывайте,―разрешил первый.

Ипполит начал, и как говорят, наши приснопамятные классики сатиры и юмора (тьфу ты и меня туда же!) Ильф и Петров: «Остапа понесло!» В нашем же повествовании: «Ипполита понесло, да ещё как!»

Злость, обида, ревность, несбывшиеся надежды и многое другое из этой же «оперы»―всё слилось в голове Вяземского-Осколкова в одну большую чашу для того, чтобы из неё всё выплеснуть-высказать на заседании бюро райкома.

И он понёс:

―Посмотрите на Никифорова, Сидорова, Николаева―прекрасные всё лица. Я читал их биографии. Честные коммунисты, преданные делу ленинизма! В культуре и в его доме не последние люди. Так что же случилось? Что привело их сюда, на Голгофу, так сказать, с такими для них трагическими последствиями? Ответ на поверхности, он рядом, глубоко копать даже и не надо. Они простодушные простые люди, хотя и коммунисты со стажем, я, конечно, не говорю о примкнувшем Усикове, он из другой оперы, а именно из комсомола культуры дэка, попали под влияние главных зачинщиков-организаторов и вдохновителей. Не разобрались в антипартийных, антиленинских действиях молодёжи, которые, будучи комсомольцами, посчитали, что со смертью культа личности всё можно, даже и то, что произошло в ночь на 31 декабря 1956 года. Назовём их и их тёмные закулисные дела. Вот они скромно сидят, опустив глаза, не шелохнутся, чувствуют, чья кошка мясо съела. А съела она самое дорогое, что у нас есть―доверие к партии, руководству, коммунистам, наконец, и к культуре, как таковой! Это комсомольцы: Крылова―идейный вдохновитель и главное действующее лицо, Кольцов―организатор и пособник названного лица женского рода, их подельники―Усиков, он же, примкнувший и к антипартийной группе, Кубанцев―местный дирижёр и Костя―звукооператор, он же Батурин. Вот они, всё провернули и вовлекли в свои антипартийные замыслы бедного, но талантливого фокусника и двух наивных, но уважаемых клоунов. Вот главные мои выводы! А жертвы кто? Мы все―ленинцы, начиная от уважаемого Серафима Ивановича и до самых верхних эшелонов вертикали власти. И это было-бы не так страшно, если бы их пример не был бы другим наукой. Поэтому необходимо калёным железом, твёрдой рукой и чистыми помыслами всё это приземлить, чтобы другим неповадно было.

Витиевато, но с большим воодушевлением, продолжал ораторить Вяземский-Осколков обиженный и обманутый ревнивец.

―Но, дорогие товарищи, проследим истоки такого падения. А они здесь рядом, далеко ходить не надо. Это и преклонение ко всему западному, буржуазному, чуждому нам советским людям. Это угодное модничество империалистам―стиляжное поведение, броская одежда и многое другое. Моральное разложение комсомольцев налицо! Вот для примера возьмём возмутительное поведение Кольцова и Крыловой―главных, так сказать, действующих лиц в этой комедии, нет драме, если выразиться точнее. Любовь на показ, любовь без стеснения на рабочем месте, в стенах сплошной культуры. Они даже не стеснялись, окультуренной ими же массы людей, прилюдно целовались в ночь на первое января текущего года. Есть свидетели! И это тогда, когда партия и народ, обьединившись искореняют чуждое идолопоклонство перед западной масскультуркой, стиляжничество, бесвкусовщину и прочее из этой мутной оперетки. И это на глазах тысяч, нет сотен людей, которые ничего не подозревая, пришли в дом нашего Чапаева культурно проводить старый и также культурно встретить Новый, но уже 1957 год. А что на самом деле―душевный стриптиз, срыв доклада и популярной лекции, заговор против наших ленинских устоев и я, не побоюсь сказать, принципов. Некоторые могут сказать: «дело молодое, бесшабашное», но они же комсомольцы, авангард его, комсомола этого. А примкнувший Усиков, кандидат в наше всё, в самое святое и священное место―партию. Я уже не говорю о полном моральном падении товарища Кольцова, о его аморальных поступках в стенах культурного заведения, несущего свет культурной жизни в тёмные массы нашего же народа. Его нетрадиционные, так сказать, отношения с опытным, но старым полотёром, так называемым дядей Васей, вызывают недоумённые вопросы у многих культурных и простых людей. Свидетели показали, что они видели, как Кольцов упрашивал дядю Васю поцеловать его, на что последний по простоте ли своей душевной или по соблазну или по сговору, это установить не удалось, и сделал. Затем восторженно воскликнул: «Артист!» Вот и мы задумаемся товарищи, что же за артисты такие в доме культуры, и какую пьеску они играют? В смысле, под чью дудку они пляшут и даже больше, с чьих голосов поют? Что это за закулисные голоса? Не вражеские ли? Зададим себе эти и многие другие вопросы и тихо задумаемся товарищи.

Здесь возникла пауза и даже члены бюро райкома, приняли задумчивый и озабоченный вид, хотя до этого они были совершенно равнодушны и в уме отсчитывали минуты, когда же закончится этот длинный спектакль.

Но пьеска продолжалась.

После непродолжительной паузы Ипполит продолжал методически раз за разом забивать слова-гвозди в будущий приговор на невинных людей.

―Что же вы предлагаете, Ипполит Георгиевич?―спросил Пропагандов, весьма довольный наступательной, с блеском произнесённой, убедительной, пылкожаркой, «даже чересчур» речью инструктора.

―Первое. Я думаю, уголовный кодекс никто не отменял. Думаю, компетентным органам следует более тщательно разобраться с двусмысленным поведением комсомольца Кольцова и вышеупомянутого, так называемого приснопамятного полотёра от культуры.

Ипполит поморщился. Слово паразит предательски прозвучало и в его речи.

―Второе. Обязательно осудить действия местной комсомольской организации, возглавляемой не безизвестной Крыловой, чтобы и на бюро райкома ВЛКСМ были рассмотрены персональные дела граждан Крыловой, Кольцова, Кубанцева, Батурина и прочих господ, которые в ходе проверки могут выявиться в процессе дополнительных мероприятий со стороны райкома комсомола. Всё это внести в решение бюро райкома партии Бабушкинского района города-героя Москвы.

Ипполит злорадно посмотрел в глаза Крыловой и закончил с пафосом свои предложения.

―Ну, что? Получила по полной вместе со своим хахалем!

Крылова приняла удар и взглядом же ответила:

―Спасибо и на добром слове!―излучая неприязнь и гадливость к только что выступившему оратору.

Пропагандов горячо поблагодарил Вяземского-Осколкова за дельные предложения. Пожал ему руку и перешёл конкретно к зачитке постановления, выслушивая по ходу предложения по редактированию документа.

В конечном отработанном и отшлифованном варианте оно выглядело так:

Постановление бюро районного комитета партии Бабушкинского района г.Москвы.

«Об антипартийной группе в доме культуры имени комдива В.И. Чапаева и о роли комсомольской организации в проведении антиленинских новогодних мероприятий в ночь на 31 декабря 1956 года».

от 25.07.57г.

Бюро райкома на заседании от 25 июля 1957 года, рассмотрела вопрос об антипартийной группе деятелей культуры: фокусника Никифорова, клоунов Сидорова и Николаева, и примкнувшего к ним Усикова, а также о роли комсомольцев Крыловой, Кольцова, Кубанцева и Батурина в организации Новогоднего карнавала 31 декабря 1956 года в доме культуры имени комдива В.И.Чапаева.

В то время, когда партия под руководством Ленинского Центрального комитета и его испытанного ядра―политбюро, опираясь на всенародную любовь и поддержку масс, ведёт неустанную борьбу и проводит колоссальную работу по выполнению исторических решений ХХ партсъезда, Июньского пленума ЦК КПСС, направленных на дальнейшее развитие экономики, народного хозяйства и культуры с целью построения светлого будущего всего человечества―коммунизма, некоторые деятели от культуры, такие как, фокусник Никифоров, клоуны Сидоров, Николаев, также, примкнувший к антипартийной группе Усиков, уподобляясь ярым сталинистам Молотову, Маленкову, Кагановичу и примкнувшему к ним Шепилову, активно противодействуют твёрдо проводимому партией курса на развенчивание культа

личности, на более быстрое обогащение советских людей культурой, искусством, тем самым, своими действиями мешая полнокровному духовному развитию советских народов, их исторической интернациональной дружбе.

Антипартийная группа не только не понимала, но и активно сопротивлялась мероприятиям, намеченных партией в целях культурного воспитания народных масс со стороны ответственных партийных руководителей и организаторов.

В ночь на 31 декабря 1956 года был предательски подло сорван отчетный доклад руководства дома культуры, подводивший итоги работы всего трудового коллектива в 1956 году по культурно-массовой работе и главное, охвату этой работой простых людей. Изощрённо, антипартийной группой и комсомольцами, была сорвана и научно-познавательная лекция (докладчик Никодилов). Эти спланированные заранее срывы сопровождались гнусными поступками, такими как, кража доклада, спаивание опытного лектора, недостойное поведение молодых комсомольцев в стенах культурного заведения, а именно обман, разврат, двусмысленность и прочее.

Учитывая вышеизложенное, бюро райкома постановляет:.

1.Осудить действия антипартийной группы и объявить строгий выговор с занесением в учётную карточку коммунистам Никифорову, Николаеву, Сидорову.

Отказать и прервать кандидатский стаж по вступлению в партию гражданину Усикову, как примкнувшему к антипартийной группе и способствующему осуществлению заговора по краже доклада, спаиванию лектора и срыву лекции.

2.Передать материалы по фактам проверки в соответствующие компетентные органы для дальнейшей проверки и принятия мер в соответствии с действующими законами СССР.

3.Поручить райкому ВЛКСМ Бабушкинского района рассмотреть персонально роль комсомольской организации дома культуры в организации политических провокаций и безобразий в период подготовки и проведения карнавальной ночи.

4.Одобрить, проводимую исполняющим обязанности директора домом культуры товарища Огурцова С.И. работу, направленную на всестороннее и всеобъемлющее воспитание масс в духе серьезного подхода на ленинских принципах работы в культуре, искусстве и кинематографе.

5.Бюро райкома ВЛКСМ Бабушкинского района взять под жёсткий и постоянный контроль подготовку и проведение новогоднего мероприятия в доме культуры 31 декабря 1957 года с учетом исторических решений ХХ партсъезда, Июньского пленума ЦК КПСС об антипартийной группе Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова и настоящего решения бюро райкома партии. Закрепить персонально ответственное лицо от райкома комсомола для непосредственного руководства и контроля за подготовкой и проведением Новогоднего карнавального вечера 1957-58 гг.

6.Контроль за выполнением настоящего постановления возложить лично на второго секретаря райкома КПСС Бабушкинского района товарища Вольноветрова К.А.

Первый секретарь районного комитета

КПСС Бабушкинского района

ПропагандовЛ.М.

После выслушивания текста постановления, прочитанного Овсяновым, раздались бурные и продолжительные аплодисменты присутствующих в зале, перешедших в долгую бурную овацию. Все как один поднялись с мест и с огромным воодушевлением стали исполнять партийный гимн «Интернационал!»

После исполнения гимна овация вспыхивает с новой силой и длится несколько минут.

Со всех концов зала несутся приветственные возгласы:

―Ленинскому бюро райкома―СЛАВА! Правильному ленинскому решению―УРА! Позор антипартийной группе и примкнувшему Усикову! Комсомольцев―к ответу! Миру-мир! УРА!

Это продолжалось бы вечно, если бы не жест Вольноветрова-режиссёра и сценариста партийного спектакля-водевиля, со-счастливым спланированным концом. Как по мановению волшебной палочки нескончаемая овация прекратилась, воодушевлённые возгласы смолкли. Партийное мероприятие закончилось. Оно было особенное. В ЦК знали о нём. Ещё одна, более мелкая антипартийная группа была быстро выявлена и разоблачена коммунистами Бабушкинского райкома и лично товарищем Пропагандовым. Результат был налицо. Итог достигнут! И даже сам товарищ Хрущёв похвалил, узнав о решении бюро райкома Бабушкинского района. Чиновничья молва приписывает ему по этому поводу знаменитую фразу:

―Ай, да Пропагандов! Ай, да сукин сын!

Никита Сергеевич в то историческое время и не догадывался, что до него эту фразу уже говорили не менее, а более великие люди, чем он.

Автор, конечно, имеет в виду действительно наше всё―Александра Сергеевича Пушкина.

Вот так и закончилось историческое, но всеми уже давно забытое заседание бюро райкома Бабушкинского района предметом рассмотрения, которого явилось знаменитое письмо товарища Огурцова Серафима Ивановича.

Продолжение следует...

Ключевые теги: литература.

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (0)

Комментариев еще нет. Вы можете написать первый.

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код: