Реклама на сайте|Обратная связь Воскресенье, 19 ноября, 19:03
Регистрация на сайте
Авторизация
+ Добавить Новость
Город Online
Город OnLine
Акция «Техника безопасности»
Расписание автотранспорта
Архив новостей

Показать/скрыть

Ноябрь 2017 (160)
Октябрь 2017 (352)
Сентябрь 2017 (356)
Август 2017 (372)
Июль 2017 (252)
Июнь 2017 (327)
Студия визуальных решений «Ника»
| Авторские разделы » М.Ф. Толстоевский

Карнавальная ночь. Послесловие длиною в год. Часть 6

Сцена восьмая.

КТО ВИНОВАТ?

Пропагандов звонком вызвал секретаршу. И дал поручение срочно узнать, есть ли какая-либо информация в почте по «чапаевке». Секретарша сразу же ответила, что документы у второго и отдали их лишь потому, что культура его сфера деятельности.

―Что?―грозно зарычал Лев Моисеевич.

―Я вам всыплю разнос. Быстро документы с Вольноветровым ко мне.

Не успел он договорить последние слова, как в кабинете, словно по-волшебству, показался взволнованный второй секретарь по идеологии Кэм Афанасьевич.

― Вот, Лев Моисеевич, очень серьёзные документы на ваше рассмотрение. Я не решился без вас дать им ход.

―Из дома культуры имени Чапаева?―прервал вопросом второго первый.

―Да, но откуда вам известно?

―Откуда, откуда! Оттуда! Вы что, ни разу не грамотный?! Не делайте умное лицо. Не забывайте, где вы работаете,―и Лев Моисеевич, показывая в потолок, многозначительно высоко и торжественно поднял палец.

―Из горкома партии?―шепотом проговорил Вольноветров.

―Ты что, дальтоник? Бери выше! Из самого ЦК! Сам Аркадий Воландович звонил.

―Вот это да!―струхнул, до конца еще не веря и не осознавая, что же произошло, секретарь по идеологии.

―То-то я и подумал, что дело сурьёзное, политическое.

―Ну, давай быстро! Что там? А то у меня весь рот пересох, как глубоко с похмелья. Да, правильно говорят: «что с возу упало, того не вырубишь топором!»

Лев Моисеевич дважды перечитал письмо Бесхребетного и присвистнул.

―Да тут сплошная политика с антипартийным душком. И где? В культурном заведении нашего района. Вот она, где хилая прослойка―интеллигенция себя проявила. Правильно наш Ильич им не доверял! Молодец этот Серафим Иванович! Выявил крамолу! За неполных три месяца. Ну, с будем разбираться, жестко по партийному, по ленински. Они у нас попляшут танцоры-любители, организаторы провокаций, песняры недорезанные. Срыв доклада, лекции―сознательный политический демарш. Что творят! Если им не нравятся наши порядки, мы им устроим более другие! Даже до ЦК дошло, а мы узнаём последними. Плохо работаем, совсем плохо. Спим на работе, не контролируем ситуацию. А она вот, как и сразу по голове. Это вам будет чревато боком!―нервно ходя по кабинету, выражал недовольство второму первый.

―Да, надо срочно принимать меры. Вверху уже ждут,― бормотал Лев Моисеевич.

―Начало―полдела, конец―всему голова!―напряжённо думал Пропагандов.

―Надо срочно бюро собирать, но хорошо подготовиться. Все проверить. Всех выявить! Так, сначала посмотрим личное дело Огурцова. Что за фрукт? Родственники, явки, связи? Чем дышит? С кем знаком? Против кого дружит. Вольноветров давай в партийный архив и личное дело мне на стол. Живо! Правильно нам говорили в армии, что все наши неприятности оттого, что верхняя пуговица расстёгнута,―с укоризной, посмотрев на несколько приспущенный галстук Вольноветрова, проговорил первый и строго добавил:

― Товарищ второй секретарь, что у вас за форма, в смысле галстук, как будто корова языком постирала. Поправьтесь! Сделайте одолжение! Вы же член партии и не последний. Да, выгнать бы вас на плац и прогнать эдак раз двадцать по квадратному кругу для воспитания самоуважения. Нет дисциплины! Распоясались!

Через несколько минут личное дело товарища Огурцова Серафима Ивановича, члена КПСС с 1938 года, лежало на столе у перворайонного руководителя.

Вольноветров, после незаслуженной, по его мнению, взбучки неуверенно топтался на месте, переступая с ноги на ногу, не зная, то ли остаться, то ли оставить Пропагандова одного.

―Ну, я пойду.

―Да, да, не мешай. Иди. Но будь на месте. Без меня никуда. Буду думу думать, и может быть, ты пригодишься. Чувствую нутром, что это боком чревато райкому. Ну, иди, работай! И знай, что голова у командира, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать!―командирским голосом выпроводил первый второго.

С каким-то нервным трепетом, благоговением и вдруг нахлынувшим вдохновлением по настоящей работе, Лев Моисеевич осторожно взял дело, открыл и углубился в его изучение.

На первой странице с фотографии улыбалось глупосерьёзное лицо коммуниста по наследию Огурцова.

Итак, исследуемый родился в маленьком российском городишке Торжок в 1900 году в семье мелкого служащего. Его отец―Бывалов Иван Иванович, с 1876 года рождения, работал с небольшим промежутком по времени на двадцати разных мелких начальствующих должностях в различных отраслях народного хозяйства. Член партии большевиков с1924 года―ленинский призыв. В 1938 году был руководителем в системе управления мелкой кустарной промышленности в городе Мелководске. В этом же году в городе Москве с творческим коллективом из Мелководска с песней о «Волге» занял первое место на Всесоюзном конкурсе народных творческих коллективов.

В 1939 году переехал жить и работать в столицу. По рекомендации известного партийного деятеля в области культуры члена ЦК КПСС Огурцовой Мелитины Ермолаевны неплохо вписался в совсем непыльную систему культпросветвоспитания.

В 1900 году на переломе веков от первого брака родился сын, названный Серафимом. Мать Огурцова Пелагея (фамилия неизвестна), происхождением из зажиточных крестьян, скончалась при родах.

В 1940 году отец Огурцова Бывалов второй раз женился на Мелитине Ермолаевне Огурцовой, по ходатайству которой и был переведён на работу в Москву. Бывалов вместе с сыном от первой жены перебрался жить в первопрестольную. Впоследствии, в августе 1941 года сын Бывалова при смене документов поменял фамилию «Бывалов» на фамилию мачехи Мелитины «Огурцов».

Отец Огурцова, при невыясненных обстоятельствах, находясь в июне 1941 года в командировке в городе Бресте, что в братской Белоруссии, пропал безвести. Сам Огурцов, по состоянию здоровья (плоскостопие, справка прилагается), был освобождён от службы в действующей армии.

―Правильно, что фамилию сменил. Вовремя! Отец пропал, сам на фронт не попал. Без приёмной мамаши конечно не обошлось. Всё она. Да, это фигура! Соратница самого Бонч-Бруевича. Поговаривают: чуть ли не его любовница. Самого Ленина с Крупской видела. С Коллонтай дружила. Та ещё модница! Старуха влиятельная, в составе ЦК с 1928 года. Старейшина. Почётный советник по культуре самого Суслова. Вот влип! Как я не знал, что Серафим Иванович родственник самой Огурцовой. А она очень, ну, очень влиятельная в нашей культуре. Сам Михаил Андреевич постоянно с ней советуется. Вхожа и к Никите Сергеевичу. Да, во дела!―читал Пропагандов биографию известного-неизвестного Огурцова. Его лицо всё больше краснело и багровело, заливаясь сочным томатным цветом. Природное и по совместительству должностное лицо стало полыхать, как раскалённое до красна железо.

―Думаю надо сформировать парткомиссию во главе с Вольноветровым, чтобы до ручки разобрались,―думал первый, вызывая звонком второго.

―Вызывали, Лев Моисеевич? Ознакомились с делом?―спросил Вольноветров, влетая в кабинет, задыхаясь от быстрого бега.

―Ознакомился! У Серафима Ивановича большие родственные и влиятельные связи в ЦК. Огурцову Мелитину Ермолаевну знаешь?―строго спросил Пропагандов.

―Ну, кто ж её не знает! Бульдозер в культуре! Рядом с хозяином была, да и при Никите Сергеевиче нехилый штатный советник,―ответил Кэм Афанасьевич.

―Слышал, любовницей Бонч-Бруевича была―добавил осторожно Вольноветров.

―Так вот она и есть мачеха нашего Серафима. Он фамилию её взял, перестраховываясь, как-бы чего не вышло, так как его родной отец Иван Иванович Бывалов неожиданно пропал в самом начале войны. Мало ли что? Может, в плен попал, а может того.

―Чего того?―не понял второй.

―Чего, чего!? Может, и сбежал! Наших тогда, ох много бежало к немцам. Но об этом никто не говорит. Нельзя, запрещено! Только о подвигах, а измен, как бы и не было. Так что на всякий случай и фамилию сменил. А под Огурцовой он, как сыр с маслом на хлебе. И фамилией прикрытый и должностью. Так что надо разбираться очень серьёзно и тщательно, помня, кто такой Огурцов. Давай парткомиссию формировать. Кто там у тебя самые ярые и принципиальные. Нам нельзя тянуть резину в долгий ящик,―заторопил первый Вольноветрова, напомнив ему про звоночек из ЦК.

―Да есть ярые. Вот Бескрылый―всем хорош. Всё выполнит, что и как прикажешь. Хороша Валя Волевая! Душу вывернет, но своего добьётся,―быстро заперечислял достойных райкомовцев идеолог районного масштаба.

―Нет, я этих знаю. Один недогнёт, другая перегнёт. Нет у них меры. Принципиальные нужны, но не дебилы! А вот новенький у тебя, как его? Фамилия такая странная―дворянски двойная,―возразил первый в районе.

―Вяземский-Осколков, товарищ Пропагандов. Хороший кадр. Думаю, будет в самый раз―грамотный, идейный, с головой,―отрекомендовал нового инструктора второй секретарь.

―Вот его и назначь главным и давай сей же час его ко мне, на вводный, так сказать, инструктаж. Люблю учить молодёжь уму разуму!―подытожил Лев Моисеевич

Ипполит Георгиевич Вяземский-Осколков был высоко-идейным партийцем. Можно сказать с пелёнок, с молоком матери впитал в себя чиновничий дух. От природы уродился сразу сознательным, прямо для партийной и советской работы, а для начальства―исполнительным, дисциплинированным, аккуратным, удобным.

Ему было всего двадцать семь лет от роду. Не чужда ему была и карьера. Ну, с хорошей стороны, хотя иногда в административном рвении он и перегибал. Молодо―зелено! Чувствуя в себе силы и уже, какое―никакое понимание политического момента и внутриведомственных интриг, ему хотелось побыстрей стать начальником и резво покомандовать,. Назначение его старшим в комиссию и главное самим Пропагандовым, польстило молодому инструктору райкома. Он, с высоко поднятой головой, с быстротой всегда услужливого и на всё готового служаки, бросился на вводный инструктаж к первому секретарю райкома партии Бабушкинского района Льву Моисеевичу Пропагандову.

―По вашему приказанию явился,―звонко и по-армейски чётко отчеканил Ипполлит Георгиевич, преданно заглядывая в глаза начальству с восторгом молодого и жизнерадостного кобеля.

Да, каша стала круто и густо завариваться. Можно сказать, как в сказке из обычного топора, а по сути из ничего.

Вот вам товарищи и срыв доклада. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»―как любил выражаться уездный судья Ляпкин-Тяпкин один из персонажей великого «Ревизора» Гоголя, несмотря даже на то, что отчёт готовился к докладу в самую, что ни на есть новогоднюю карнавальную ночь.

Да, пути Господни, неисповедимы!

Сцена девятая.

А ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В «ЧАПАЕВКЕ».

―Ну, что ребята, кто в доме хозяин? Показали мы товарищу Огурцову, как надо творчески работать, делать классные вечера, с юмором, смехом, танцами,―кричал в восторге Гриша Кольцов на второй день нового 1957 года. ―Да, теперь нужно через Телегина добиться перевода Огурцова в другое учреждение,―мечтательно проговорила Леночка Крылова.

―Да, его сковырнуть можно только через повышение,― трезво заметил Усиков.

Костя-звукооператор только кивнул головой в знак согласия.

―А наш-то что, директор? Мышкин? Когда выздоровит?―задал всем вопрос Миша, тот самый дирижер знаменитого оркестра пенсии и пляски, как его сознательно представил, якобы ошибочно Гриша Кольцов, обьявляя очередной номер в знаменитую карнавальную ночь 1956 года.

―Да, он, уже поговаривают и не выйдет. Я слышал: после больницы сразу на пенсию. Семьдесят лет не шутка. Благо, что член партии с дореволюционным стажем. За счёт этого и держался,―высказался Сергей Усиков.

―От кого?―спросила Леночка.

―От самого Телегина. На вечере он спросил про Мышкина. Я сказал, что всё ещё болеет. А он в ответ: «Ну, и пусть старичёк болеет. Как выздоровит, так и на пенсию его проводим. Пора. Пусть отдохнет. Ну, а если будет и далее болеть, то проводим по состоянию здоровья. Да и замена уже есть. Вот и Серафим Иванович вполне справляется. Какой прекрасный вечер организовал! Да и сам юморит вовсю. Одна горка чего стоит! Необычно, ярко, интересно!»

―Что? Он хочет поставить Огурцова? Разве он ничего не увидел и не знает, что это мы всё провернули!―всплеснула руками Крылова.

―Да, но это было в самом начале вечера, когда Василий Павлович только пришёл и скатился с горки вместе с женой, попав прямо в широкие объятья Огурцова. Он ведь ещё не знал, что учудит Огурцов.

―А вы думаете, он знает действительно, что произошло? Ведь вечер прошел на «Ура!» и он конечно доволен Огурцовым,―резонно заметил Усиков.

―Но, он же не дурак!―загорячился Кольцов.

―Конечно! Но надо всё равно поговорить с Телегиным и всё рассказать. А то, может он думает, что это всё заслуга директора, а не нас,―проговорила Крылова.

―Вот маразм, какой! Надо ещё обьяснять и доказывать очевидное!―снова разгорячился Гриша.

―Да, нет! Телегин, после публичной Огурцовской речи по радио раскусил его,―старался убедить себя и других Костя.

―Ну, а вы что думаете? Даже, если и Телегин всё понял, то всё пойдёт, как по маслу и по нашему?―резонно заметил упорный Усиков.

―Но есть ещё ВЦСПС. Как там оценят донос Огурцова?―добавил долю сомнений дирижёр Кубанцев.

―Да, все нормальные люди, всё правильно оценят, и поймут,―восторженно проговорил Григорий Кольцов.

―Вот именно! Все нормальные, конечно, а там… Могут воспринять совсем не так, как мы думаем. Небожители далеки от народа,―уже вполголоса почти шёпотом проговорил Миша Кубанцев.

И добавил:

―Притом Огурцовские связи, он же член партии и кем-то двинут. Кто за ним? Вот так, ребята!

―Да, говоришь ты правильно, но то, что произошло, то произошло. И я, ни чуточку не жалею об этом!―вздохнув, проговорила Крылова.

―И я думаю, он может для восстановления своего авторитета от подрыва изнутри, принять, как он любит говорить, и административные меры вплоть до…

Не успела Леночка договорить, как тут же рядом, проходящая мимо Тося Бурыгина, испуганно залепетала:

―Огурцов мечет громы и молнии, и подписал приказ об увольнении Ромашкиной.

―Что?―присвистнул вмиг оробевший Костя, он же звукооператор, он же тот, кто включил в новогоднюю ночь внешний звук, благодаря чему мы и стали невольными свидетелями публичного эмоционального заявления «ИО».

―Пойдем, посмотрим приказ,―скомандовала Лена. И они всей компанией, двинулись к доске приказов и обьявлений.

У приказа по увольнению заведующей библиотекой толпился народ.

Слух о приказе, превратившийся из разряда фантастической легенды в быль, быстро распространился по всему культурному и околокультурному пространству большого дома. Достиг он и чутких ушей секретаря дековской партоорганизации Никифорова Эдуарда Рудольфовича, по совместительству или как вам будет угодно, подрабатывающим ещё и фокусником. А фокусником надо сказать он был классным.

Но то на сцене, так сказать на работе, а в жизни― партийная функция накладывала на него обязанность быть не только серьёзным, но и политически выдержанным и грамотным, короче держать нос по ветру и постоянно чувствовать, куда дует ветер перемен.

Никифоров немного струхнул, а по литературному немного испугался. Липкий противный страх залез под сорочку и даже под саму кожу, и стал подсасывать поджелудочную. Холодный пот выступил на лбу, и он понял, вспоминая ещё совсем недавние времена при всемогущем хозяине вожде всех народов, что допустил грубый политический ляп. Он не просто сорвал доклад, но ещё самым подлым и обманным способом выкрал текст. Да и не просто выкрал текст, но ещё и напичкал ответственного докладчика, своего начальника, члена одноутробной с ним партии чёрт-те чем. Тем самым публично на сцене среди огромного числа сослуживцев и гостей выставил его в смешном виде, как клоуна―иллюзиониста, что неизбежно подорвало авторитет Серафима Ивановича. И даже не это было самым страшным для Никифорова. А страшно ему было за то, что он поднял руку на самое святое―на партию, на великие идеи Маркса, Энгельса, Ленина и прочих, и особенно на примкнувшего к этой замечательной когорте революционеров товарища Сталина, самого лучшего друга всех детей на свете.

Вот какие мысли предательски вползли в испуганную голову опытного фокусника. Но причём тут дети? Сам Эдуард Рудольфович не мог понять и осмыслить. Наверное, тяжёлые воспоминания пришли автоматически. А Сталин―это было совсем недавнее наше всё. Идеологические штампы по его восхвалению прочно приклеились к звучному псевдониму.

―Да, влип!―подумал Никифоров и поспешил к своим друзьям клоунам Сидорову и Николаеву, которые, кстати, вместе с ним составляли партийное ядро в замечательном доме кудьтуры имени замечательного комдива Чапаева.

К слову надо сказать, что никто и не помнит, кому был обязан районный дом культуры такому звонкому имяприсвоению. Вроде бы Чапаев и культура понятия слабосовместимые, но тогда при строительстве новой жизни и культуры у большевиков была одна логика: революционная, пролетарская и партийная. Поэтому кто-то из партийных бонз (людская молва приписывает это Пропагандову) по-военному, не мудрствуя лукаво, присвоил звонкую фамилию легендарного комдива очагу разносщика новой культуры. Старожилы впоминают, что ранее это было дворянское гнездо помещика Свиньина, и когда там, в 1928 году на волне воинствующего материализма организовали дом культуры, никто и не думал присваивать какие-либо памятные имена и фамилии дворянскому дому, хоть и бывшему. Но вдруг все стали звать его «чапаевкой», а в документах стали упорно писать: «дом культуры имени Чапаева». Но, опять же по непроверенным слухам с приходом в руководящие партийные органы Бабушкинского района ярого яркого, но бывшего военного, да ещё служившего при самом Семёне Михайловиче Будённом, всё или почти всё стало приобретать революционную окраску с непременным армейским уклоном. И в первую очередь это коснулось названий культурных заведений. И узнав, что какой-то помещик Свиньин построил этот прекрасный особняк, Пропагандов по-армейски, даже предварительно не подумав, что же он этим хотел сказать, гаркнул:

―Вам здесь не тут!

Конечно, сначала никто ничего не понял, а только впились глазами и заострились ушами в местного партийного лидера: «что он ещё скажет в развитие своей ещё неоформившей, но всё-таки мысли»?

И он изрёк:

―Что это такое? Культурное заведение и до сих пор не имеет нормального обозвания. Как будто до революции! Просто дом культуры. Это безобразие! А что, мало ли у нас героев Гражданской, да и Отечественной войны 1812 года, которыми мы могли бы освятить наши околокультурные и сами культурные ценности. Ну, я имею в виду вот этот особняк кровососа народной крови Свиньина, которого ещё помнят, а павших героев уже забыли. Я сейчас разберусь, как следует, и накажу, кого попало!―невпопад опять ляпнул по-армейски Лев Моисеевич, взглянув строго на ответственного по культуре. Он оказался, как на грех, ещё и миловидной женщиной средних лет безотказной в исполнении желаний и приказаний начальства.

―Ну, будут ли какие-либо предложения по присвоению нашему культурному дому какого-либо героического имени. Желательно революционного! Героя любой войны?―и с угрозой посмотрел на районного культурного ответственного.

Женщина не на шутку испугалась, а в голове у неё от страха всё смешалось. Все герои и в особенности из военных просто куда-то испарились.

―Ну, думайте! Голова у солдата, чтобы думать, а мозги, чтобы соображать!―закончил тираду неотразимый в военном отношении Пропагандов.

―Чапаев!?―вдруг осеклась, боясь своей смелости, культпросветрайонная ответственная миловидная работница. Это было первое, что пришло ей из неосознанного бытия всё того же испуганного сознания.

―Да?!―от неожиданности только и произнёс Лев Моисеевич, и немного подумав, многозначительно добавил:

―А что, неплохо! Очень хороший пример для нашей молодёжи, наконец, и для нашего бескультурья. Мать её! ―повеселел наш партсвятой Моисеич.

―Да, здесь вы там не найдёте?!―снова непонятно для окружающих и загадочно для остальных, включая и будущих потомков, (все высказывания высокого руководства тщательно и подробно записывались ответственными подчинёнными) высказал новую глубокую мысль-прозрение партбосс, что вызвало только еки-воки его большой партийно-бюрократической свиты.

Вот и вся история в дошедших до нас домыслах и слухах о странном присвоении бывшему дворянскому гнезду помещика Свиньина фамилии легендарного Василия Ивановича.

Наконец-то безымянному дому культуры было присвоено весомое имя. Революционер Бабушкин дал название району, а бедный Чапаев освятил своим именем местную культуру в виде монументального строения.

Тут следует сказать ради справедливости, что ни Абрамчука, ни тем более Пропагандова и близко не было в 1928 году не только в этом районе, но и в самой Москве, да и в Московской области. А байка эта родилась намного позднее при появлении вышеуказанного партхерувима на горизонте города-героя Москвы. Но, как всё хорошо укладывалось в этой истории. И совершенно естественно и автоматически вписывался в эту байку светлый образ Льва Моисеевича с его звучной фамилией, которые освятили, пусть даже и в фантастических слухах, развитие столичной районной культуры с военно-революционным уклоном.

Кто-то в угоду армейской душе первого руководителя постарался запустить эту невероятную легенду, даже не утруждая себя сверить даты присвоения и прихода к власти Пропагандова. Но эта небольшая ложь-лесть была приятна первому секретарю. Наконец-то он себя увековечил в былинно-народных сказаниях по истории Московской Руси. Правда это или нет, можно только догадываться? Но слухи были самыми настоящими и проверенными кем надо, и стабильными, независимо от сезонных и партийных колебаний.

Никифоров спустился со сценических подмостков на грешную землю (так он себе это представлял) первого этажа, где и встретил клоунов Петра Николаева и Николая Сидорова, а если проще, то Колю и Петю своих закадычных друзей по жизни и соратников по партии.

―Мужики, я вляпался в нехорошую историю,―заявил печально и ответственно Никифоров.

―Эдд, что случилось?―удивлённо-ошарашенные спросили хором два клоуна одновременно.

―Куда ты мог без нас вляпаться?

―Уволили нашу Аделаиду. Вы что ещё не знаете? Это Огурцов мстит за карнавальную ночь,―тихо произнёс фокусник.

Клоуны переглянулись и оба присвистнули. Внутри у них всё похолодело, вспотело и задрожало одновременно.

―А может это её того, не за ночь?―предположил теперь уже один только Сидоров.

―Она вообще не причём!―добавил Николаев.

―Вот именно! Если увольняют тех, кто только молчаливо сочуствовал, то, что же будет со мной?―испуганно забормотал Никифоров.

Все замолчали, понимая серьёзность наступающих будущих угроз.

―Может пойти к Огурцову и повиниться?―предложил уже Петя, он же Николаев.

―Ты куда дел доклад? Выкинул?―спросил Коля, он же Сидоров.

―Да, ты что? В гримерной. Хотя было огромное желание эту сорокастраничную чушь выкинуть. Забросил куда-то,―отчаянно махнув рукой, застонал фокусник.

―Надо представить всё это, как новогодний весёлый розыгрыш, а доклад вернуть в целости и сохранности. Да ещё и ленточкой праздничной перевязать,― неожиданно предложил Сидоров.

―Идея!―воскликнул Эдуард Рудольфович.

―Эврика! Предложить Огурцову этот доклад прочитать на партсобрании коммунистов дома культуры. Солидно и торжественно! Убедить его, что в новогоднюю ночь, да ещё в карнавальную с масками и маскарадом доклад делать было неудобно. Почему мы и пошутили. Неудачно!―наивно по-детски закончил Никифоров.

―Не мы, а ты!―хором возразили испуганные клоуны.

―Хотя, конечно, если честно сказать, то это с твоей стороны было легкомысленным поступком, ребячеством. Ведь тут политика, а ты секретарь партийный, а уж затем артист,―укоризненно пожурили секретаря члены партийного комитета профессиональные клоуны Тип и Топ.

Следует сказать, что клоуны после карнавальной ночи выступали на сцене только под своими именами, заменив смешные прозападные, как сказали-бы тогда, Тип и Топ на советские официальные Петю и Колю. Это было типично и главное безопасно.

И вот эта партийная святая троица отправилась к «ИО» директора с извинениями.

Никифоров, прихватил доклад, предусмотрительно завернув его в золотистую обёртку и перевязав праздничной лентой.

Две группы― боевая тройка Крыловой с намерениями дать отпор, зарвавшемуся «ИО» и стыдливая тройка артистов из местных партийных членов, во главе с Никифоровым с намерениями как-то сгладить, изменить к лучшему неприятную для них ситуацию. И возможно, да нет точно, извиниться за вчерашнюю глупую выходку по изьятию доклада и принуждению Огурцова выступить на вечере в другом амплуа, ему в несвойственном жанре―антидокладчика, но без доклада, а с артистичным искромётным номером.

В приёмной коллеги по работе встретились неожиданно для себя и всех остальных, а в особенности для Тоси Бурыгиной. Только что она доложила Серафиму Ивановичу об одной вылазке противника, а именно о молодёжной группе во главе с Крыловой с уже известными намерениями этой боевой единицы. А тут ещё фокусник и два клоуна с неизвестными намерениями. И все сразу в один момент в одном месте, и все к Серафиму Ивановичу!

Бывает и такое.

продолжение следует...

Ключевые теги: литература.

Нашли ошибку? Выделите её, нажмите Ctrl + Enter, и мы всё исправим!
-0+

Комментарии (2)

Hannah,

а еще посты на эту тему будут в будущем?

norma,

Да, конечно))) Завтра выложим 7-ую часть

Добавить комментарий

Обратите внимание, что комментарии проходят предварительную модерацию. Мы не публикуем сообщения, содержащие мат, сниженную лексику и оскорбления (даже в случае замены букв точками, тире и любыми иными символами). Не допускаются сообщения, призывающие к межнациональной и социальной розни.
 
Представьтесь, пожалуйста:
 
b
i
u
s
|
left
center
right
|
emo
color
|
hide
quote
translit
Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, Я даю согласие на обработку персональных данных и соглашаюсь с политикой конфиденциальности.
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
Введите код: